Инфо: прочитай!
PDA-версия
Новости
Колонка редактора
Сказочники
Сказки про Г.Поттера
Сказки обо всем
Сказочные рисунки
Сказочное видео
Сказочные пaры
Сказочный поиск
Бета-сервис
Одну простую Сказку
Сказочные рецензии
В гостях у "Сказок.."
ТОП 10
Стонарики/драбблы
Конкурсы/вызовы
Канон: факты
Все о фиках
В помощь автору
Анекдоты [RSS]
Перловка
Гостевая
Ссылки и Партнеры
События фэндома
"Зеленый форум"
"Сказочное Кафе"
"Mythomania"
"Лаборатория..."
Хочешь добавить новый фик?

Улыбнись!

Том Риддл очень хотел быть единственным и неповторимым,поэтому подстригся налысо,чтоб никто не смог принять его вид с помощью оборотного зелья.


С.М.

Список фандомов

Гарри Поттер[18230]
Оригинальные произведения[1148]
Шерлок Холмс[700]
Сверхъестественное[432]
Блич[260]
Звездный Путь[246]
Мерлин[225]
Робин Гуд[215]
Доктор Кто?[207]
Место преступления[186]
Учитель-мафиози Реборн![178]
Белый крест[177]
Произведения Дж. Р. Р. Толкина[169]
Место преступления: Майами[156]
Звездные войны[131]
Звездные врата: Атлантида[119]
Нелюбимый[119]
Произведения А. и Б. Стругацких[102]



Список вызовов и конкурсов

Winter Temporary Fandom Combat 2017[22]
Фандомная Битва - 2016[26]
Winter Temporary Fandom Combat 2016[46]
Фандомный Гамак - 2015[4]
Британский флаг - 8[4]
Фандомная Битва - 2015[48]
Фандомная Битва - 2014[15]
I Believe - 2015[5]
Байки Жуткой Тыквы[1]
Следствие ведут...[0]
Still Life[7]



Немного статистики

На сайте:
- 12312 авторов
- 26878 фиков
- 8241 анекдотов
- 16968 перлов
- 639 драбблов

с 1.01.2004




Сказки...


"Милый, милый Августин"

Автор/-ы, переводчик/-и: Korell
Бета:нет
Рейтинг:G
Размер:мини
Пейринг:
Жанр:Drama, Filk/Song, General
Отказ:
Фандом:Оригинальные произведения
Аннотация:Попытка взглянуть на события Второй мировой войны с немецкой стороны. Время действия - февраль 1945 года.
Комментарии:
Каталог:нет
Предупреждения:Tекст не требует предупреждений
Статус:Закончен
Выложен:2017.08.07
 открыть весь фик для сохранения в отдельном окне
 просмотреть/оставить комментарии [1]
 фик был просмотрен 56 раз(-a)



Сосновая ветка качнулась, обсыпав плечо мокрым инеем. Впрочем, скорее мокрым снегом — холодной талой жидкостью, в которой всегда есть что-то от ранней дорождественской зимы. Или весны, если зима, как нынче, пошла к закату. На свисающие темно-зеленые лапы ели села ворона и, обсыпав снегом, раскатисто каркнула, точно треснувший древесный сук. Следом послышался гулкий стук дятла, который начал долбить дерево, словно не желая оставить ворону одну. Тихий хвойный лес мерно обступал вокруг, и в близящихся сумерках хвойные пирамиды казались сказочными тенями. Осталось только загореться огоньку, призывающему пойти далеко, в тридевятое царство «Гриндгейм».

Протянув черную перчатку, Бернгард пошевелил сук с длинными иголками и, вдохнув терпкий запах смолы, прищурился. Когда-то давно он так мечтал увидеть здесь зимний огонек и пойти за ним, куда глаза глядят. Когда-то давно каждая ветка казалась зовущей в таинственные края. Где-то там, за оврагом, начиналась гравиевая дорожка: лес не спешно переходил в парк. У входа (точнее, выхода) из него стояло подобие разрушенного фонтана, возле которого горел маленький газовый фонарик. Бернгард понятия не имел, зачем он нужен, но вечно хмурый слуга Генрих зажигал его аккуратно в шесть часов. Отец всегда подходил к окну посмотреть, горит ли он, и он, худой нескладный мальчишка, знал, что Генрих не осмелится опоздать с его зажжением ни на минуту.

Все это в прошлом. Сейчас хотелось курить, а не искать фонари. Порывшись в карманах, изрядно посыпанных табаком, Бернгард вынул измятую пачку сигарет и достал толстый белый карандаш — «настоящего молчаливого друга», как шутил в былые времена Людвиг. Впрочем, какая разница, что там нес Людвиг… Он шел пешком от самого Тракая, изредка подъезжая на проходящей машине. Еще чудо, что пепельно-серая форма так хорошо сохранилась.

Прохожий казался запоминающимся. Его лицо, холодное и тонкое, непонятно почему вызывало сходство с бритвой. Темно-карие глаза внимательно смотрели вокруг, словно в них навсегда застыла тревога. Длинный тонкий нос хорошо дополнял тонкие губы. Казалось, их хозяин всегда был погружён в тайную мысль и был готов улыбнуться тому, что она не сбылась.

Стоявший на террасе старик приветливо улыбнулся. Бернгард улыбнулся вслед. Гранит безбожно заледенел, и Франц, слуга и распорядитель отца, как всегда смотрел, хорошо ли он посыпан песком. За одиннадцать лет ничего не изменилось…

— Ваша светлость… — почтительно наклонил голову старик, хотя Бернгарду казалось, что в его тусклых голубых глазах мелькнула теплая искра.

— Разве ты не рад мне, Франц? — на губах Бернгарда возникло подобие улыбки.

— Вы всегда желанный гость у нас… — почтительно ответил старик и тотчас потупился. «Не умеет врать», — подумал Бернгард, почувствовав легкий укол в сердце. С годами он лучше чувствовал любую ложь. Это в юности мы тешим себя тем, что ложь вовсе и не ложь, а мы просто что-то неверно поняли. С годами это проходит.

— Что отец? — сухо спросил он, словно желая сменить неприятную тему.

— Его Светлость изволит прогуливаться, — вытянулся во фрунт Франц. — По западной аллее, — указал он в сторону горящего в отдалении тусклого облака фонарей.

«Точно рапорт подает», — подумал мужчина и, машинально пошарив по карману, достал новую сигарету.

— Герр генерал-майор изволит меня принять? — чуть заметно улыбнулся Бернгард.

Сигарета замерла между черными пальцами его перчатки. На сердце вдруг сами собой появились неприятные тиски. Курить при разговоре о нем казалось чем-то неприличным… Нет, не так… Скорее, просто невозможным.

— Я доложу о Вас, герр полковник, — выпрямился Франц, словно также почувствовал легкий стыд. Сейчас он снова стал не растрогавшимся стариком, а тем бравым денщиком, которого Бернгард знал с раннего детства. Который будил его каждое утро в половине седьмого, открывая форточку и снимая одеяло, независимо от его слабых протестов и просьб не делать этого.

Бернгард курил, снова глядя на сосны. Кажется, в том парке тоже были сосны. Тогда в двадцатом им было по двадцать три — они ровесники этого века. Людвиг, уже вступивший в НСДАП, утешил его на какой-то партийный митинг. Фюрер еще не был фюрером и даже лидером партии… Они еще приветствовали Годфрида Федера и Дитриха Эккарта. Оба покойники. Интересно, что было бы, встань во главе партии один из них?

— Ваша Светлость! — радостный Франц прервал его мысли. — Ваша Светлость, герр генерал-майор примет Вас! — Он по-военному щелкнул каблуками, словно был счастлив от этой мысли.

— Куда идти? — спросил Бернгард. Франц не менялся, как и замок.

— Он там, — почтительно показал он на три куста туи и маленький мраморный фонтан с питьевой водой. Даже зимой она била струей, благодаря заботам Франца.

Быстро кивнув, Бернгард пошел к аккуратно подстриженым кустам туи. На ней лежали иней и мокрый талый снег. Зелень под снегом… В душе было странное нетерпение. Он не видел его одиннадцать лет… Вот этого старика в очках и старой шинели, чуть сутулого, но с идеально начинёнными сапогами. Но почему-то в глубине души верил, что старик — единственный в мире человек, кто мог бы сейчас остановить и англичан, и русских, и янки. Остановить легко. В одну неделю. Это было ужасно глупо, но Бернгард верил в это, как дети в цвергов и фей. Где-то невдалеке громко стучал дятел, обсыпая сосну. Барон, не обращая на него внимание, бросал хлеб разноцветным птицам. Он не обращал внимание на Бернгарда. Лишь когда он подошел к нему, старик сухо кивнул.

 — Ваши любимые сойки, — показал он движением руки на двух разноцветных птичек. — В детстве вы с Паулиной все спрашивали меня, что это за птахи…

— Паулина звала их «райскими птичками», если помните… — замялся Бернгард. Сейчас его изумляло не то, что отец так просто начал разговор, точно они расстались вчера, а не одиннадцать лет назад, а то, что он так легко говорил о покойной.

— И твердила, что это иволги… Впрочем, Паулмна всегда изволила быть дурой, — махнул старик рукой. Как и у сына, его руки были упакованы в черные кожаные перчатки. — Только и умела курить да истерить в кресле, как маменька, — прищурился он на птиц. — Но не обладала другими качествами вашей покойной матушки, — желчно кашлянул он.

— Паулина покойница… — нахмурился Бернгард. Впервые в его взгляде мелькнуло что-то колючее, точно он хотел показать, что на пределе.

— Не велика новость, — хмыкнул барон. — Вы хотели сказать мне это? Или что-то еще? — поправил он очки.

— Нет, отец… Ситуация складывается так, что Восточная Пруссия не сегодня завтра станет театром военных действий. Линия фронта подходит все ближе. Фюрер и ставка оставили Инстенбург и, думаю…

Он не договорил. Отец продолжал кормить соек. Барон, казалось, пребывал в своем мире. Бернгард чувствовал, что он снова не смеет мешать его мыслям. Было во всем облике старого барона что-то такое, чему Бернгард никогда бы не осмелился пойти ему наперекор. Стук дятла становился все сильнее. Неожиданно сухо кашлянул.

— Ну, нового вы мне ничего не сказали… Вы из Литвы? — холодно указал барон в сторону громадного замка. Прогулка, видимо, была закончена,

— Вы знаете? — удивился Бернгард. Хотя, собственно, чему он удивляется? Сухой старик в очках всегда знает все и обо всем. «Пора привыкнуть, идиот», — подумал полковник, уколов самого себя.

— Я читаю газеты. Ваш рейхсфюрер направил вас в Каунас, — кивнул барон. — Да, я счастлив за вас, — сказал он с иронией. — Большое счастье: сын учителя послал Бернгарда фон Энкерна на фронт! Сама династия Гогенцоллернов перед нами выскочки! — фыркнул он. — Наш род древнее даже Гогенштауфенов. Мы родня Саксонской династии! Впрочем, — ехидно посмотрел он на редкую в этих местах невысокую голубую ель, — если мой сын счастлив, я рад за вас!

Бернгард с трудом подавил улыбку: родословная всегда была слабостью отца. Фон Энкерны вели свой род от Бог весть какого франкского барона X столетия. Выбор невест как правило ограничивался тремя родами: фон Бюловы, фон Грантцовы и фон Лееры. Нарушил семейную традицию сам Иоганн фон Энкерн — генерал-майор в отставке с тысяча девятьсот двадцатого года. В тридцать два года он женился на странной девушке Виоле фон Тотен. Дочь мелкопоместного дворянина, уехавшего в Швецию, и матери, страдавшей тяжелой шизофренией, она неожиданно стала пианисткой. По слухам, Виола была с большими странностями: могла выйти босиком из дома, бросить все и уехать из города к подругам среди бела дня, начать рассказывать небылицы, что в нее был влюблен сам сын рейхсканцлера Пруссии. Она могла ходить в вуалетке по дому, надевать цветастое платье в обществе и даже купила себе в Париже туфли с открытыми носами, которые надевала с приличной шляпой с цветами и плащом. Досидев до двадцати шести лет без жениха, она казалось, не имела и шанса выйти замуж. Трудно сказать почему ротмистр фон Энкерн сделал предложение сумасшедшей пианистке после третьей встречи. Но так или иначе, но в июле девяносто восьмого года нездоровая девушка стала баронессой Виолой фон Энкерн.

— Вы не собираетесь оставить замок? — попытался вдруг переменить тему ее сын.

— А зачем? — хмыкнул барон. — Когда война придет сюда, меня уже не будет на свете. А будут ли бои в замке — дело ваше.

— Отец, — с недоверием покачал головой Бернгард. — Линия фронта очень близка к Растенбургу. Я не могу исключать, что обстоятельства вынудят…

— Помнишь, чему учил Эпикур? — прищурился старик. — «Не надо бояться смерти. Пока мы есть, смерти нет, а когда есть смерть, нас нет. Человек и смерть не встречаются», — хмыкнул он. — Так и для меня бои за наш замок. Я едва ли увижу их.

Он замолчал, показав на вход в башню. Над большой дубовой дверью висел фамильный герб фон Энкернов. Как и у многих рыцарей Тевтонского ордена, он включал в себя щит, поделенный лентой по диагонали. В верхней половине щита был изображен дракон, сжимавший в когтях меч; в нижней — замок с сияющим над ним квадратным крестом. Незнакомый Бернгарду привратник открыл дверь и с почтением поклонился хозяину и его гостю. Зато Бернгард сразу узнал второго привратника Отто с черными бакенбардами, который почти на ходу принял их шинели и перчатки. Фуражку гостя он аккуратно положил на маленький черный комод, стоявшей у стенки прихожей.

Бернгард не знал матери: она умерла при родах двойни через год после замужества. Их с сестрой воспитал отец, у которого с тех пор никогда не было другой женщины. Парадный портрет матери в вуалетке красовался в зале. Бернгард в детстве знал, что ее свела в могилу чахотка; потом он узнал слухи, что причиной смерти матери была прогрессирующая шизофрения. (Что, собственно, там произошло на самом деле, никто не знал). И сейчас, идя по гулкой винтовой лестнице с портретами предков, он вспоминал, как в детстве его сестра хотела стать актрисой. Так же, как он сам — только офицером. Когда-то они играли здесь в прятки, скрываясь под вот этой нишей с рыцарскими доспехами времен Карла V…

В кабинете отца все осталось, как прежде. На черном ореховом столе царил идеальный порядок: две аккуратно сложенные стопки бумаги, чернильница с пером фазана (единственна роскошь, которую он позволял себе), пресс-папье и зеленая керосиновая лампа. Стол перекрывал подход к окну, но отец всегда работал, смотря в него. В простенке справа висели два портрета — Бисмарка и русского императора Александра II. Напротив высился громадный черный книжный шкаф, занимающий большую часть стены. Сверху на нем стояла коллекция восточных кувшинов и ваз — некоторые стояли даже на полках рядом с книгами. Напротив у стены справа расположились диван и два кресла для посетителей. Пепельница по-прежнему стояла на черном журнальном столике, расположившимся между двух кресел. Бернгард с тревогой посмотрел на стену и тотчас почувствовал вздох облегчения. Здесь тоже все было, как и в его детстве: портрет Клузевица в тяжелой позолоченной раме и картина «Мольтке и Драгомиров объезжают поле битвы при Садовой». Остановившись, он с удовольствием посмотрел на масляное полотно, словно оно было забытым другом детства.

— Франц!

Бернгард вздрогнул: голос отца приобрел старческий фальцет.

— Кофе с коньяком мне и господину полковнику! — крикнул барон в коридор, ничуть не сомневаясь, что Франц его услышит. — Я знал, что ты придешь, — сухо кашлянул он. Затем постучал костяшками по столу.

Это «ты» прозвучала так невпопад, словно Бернгард переместился в далекое детстве. Впрочем, нет… Одно новшество в кабинете отца все-таки было. Только сейчас он заметил: на столе стояла небольшая старая фотография в дешевой, но вычурной, оправе. К изумлению Бернгарда на ней были изображены они с Паулиной. Длинноносая девушка в маленьких очках сидела в кресле и чему-то кокетливо улыбалась, смотря вдаль громадными серыми глазами. А он сам в черном ежедневном полумундире стоял за ней и тоже чему-то улыбался. Рядом стояла ваза с сухими физалисами и камышами. Только когда они фотографировались с таким старомодным антуражем? Пока отец открывал ящики, Бернгард подошел к фотографии и прочитал старую надпись, сделанную не латинским, а готическим шрифтом: «Иоганн и Виола фон Энкерн».

Он вздрогнул. Сестра была точно такой же копией матери, как он сам копией отца в молодости. Нет, это правда были они с сестрой, только в более старых костюмах. Вот сейчас вспыхнет магниевая вспышка, фотограф снимет простыню и закончит съемку, а они выйдут из студии в солнечный, но прохладный, пойдут гулять к каналу. Или к Цвингеру. Бернгард еще раз посмотрел на фото. Он пойдет в повседневном полумундире, а сестра будет кутаться от ветра в накидку. Да, скоро они пойдут гулять с Паулиной, и тогда она непременно скажет:

— Бернгард… Отчего отец опять недоволен?

Спросит и прищурится на заходящее солнце. Точно как ее покойная мать на фотографии.

— Будто сама не знаешь… — Он мотнул головой от налетевшего ветра и подал ей руку. — Потому что Бисмарк не канцлер, а на престоле не Его Величество Вильгельм I. Отец все не хочет смириться с тем, что прошлое уже прошлое…

Паулина помолчала, переведя взгляд на горлинку, пившую из соседней лужи. Затем осторожно посмотрела на темно-серый дом с лепниной. Громадные бароны нависали над улице с аккуратно рассаженными липами.

— А если… Прошлое станет будущим? — задумчиво спросила она.

— Время повернет вспять? — усмехнулся Бернгард, глядя на сестру.

— Например… — она продолжала смотреть вокруг большими глазами. — Например, все, что было в прошлом станет вновь реальностью. Мы будем ходить в других костюмах, ездить в других поездах, слушать другую музыку. А мир будет больше похож не наш, а на какое-нибудь мрачное Средневековье…

— Ты начиталась Ницще с его «вечным возвращением», — усмехнулся Бернгард.


Говорить с отцом о Паулине не имело смысла. Для Иоганна фон Энкерна не было более презираемой категории женщин, чем немки, вышедшие замуж за иностранцев. Барон мог помочь деньгами нищенке или алкоголичке, даже устроить в пехотную школу сына прачки. Но немка, связавшая себя узами брака с иностранцем, была для него чем-то вроде валютной шлюхи, а может и того ниже. Ее тело казалось барону настолько гнусным, словно его облили нечистотами за большие деньги. Поэтому когда в двадцать шестом Паулина написала из Оттавы, что выходит замуж за состоятельного канадца, барон заявил, что у него больше нет дочери. «Она не получит от меня ни юггера земли и не пфенига из состояния», — заявил барон за завтраком. Бернгард изредка переписывался с сестрой до начала войны; но из-за последней он не мог выразить свои соболезнования по поводу ее смерти в октябре сорок первого года.

— Вот, возьми, — голос отца отвлек его от воспоминаний. Бернгард обернулся. Старик протянул ему рукопись. — Моя книга «Стратегия маршала Ришелье». Писал ее на старости… А здесь, — показал он на другую папку, — мои заметки о стратегии Валленштейна. Видимо, не довелось дописать…

— Еще допишете, отец… — удивленно сказал Бернгард. — Вы очень бодры.

— Ты знаешь мою болезнь, — фыркнул старик. — Она коварная. Что если я однажды забуду сделать себе укол инсулина? — посмотрел он пристально на сына.

— Думаю, с вашей абсолютной памятью, это невозможно. Вы помните по часам и дням, что было в каком году, — Бернгард постарался все свести к шутке, но вышло как-то неуклюже. Что-то в самом деле изменилось. Никогда прежде ему не нужно было подбадривать отца.

Франц, между тем, принес кофейник, вишневый кофейный сервиз и серебряную фляга для коньяка. Затем разлил кофе и добавил по чайной ложке коньяка. Глядя на морщинистые руки слуги, Бернгард удивленно подумал, что здесь словно никогла и не было этой войны. Здесь в замке нет бомбежек, нет гула канонады. Здесь остались хвойный лес, и отец, гуляющий по часам и пишущий книгу. Здесь не менялось ничего.

— А для чего мне жить в мире, где германская армия не самая сильная? — раздался чуть насмешливый голос отца.

— Отец… — посмотрел на него Бернгард. Вбежавший снова Франц поскорее зажег электрическую подсветку. Видимо, часы пробили семь часов. Все, как прежде.

— Нет, я не собираюсь кончать с собой, — хмыкнул старик. — Но вдруг… Однажды… Я забуду уколоть себе инсулин? — пристально помотал он на сына. — И тогда останусь в веке, где германская армия была непобедимой…

— Мы и сейчас воюем шесть лет с большинством стран мира. И враг едва перешел нашу границу, — сухо возразил Бернгард.

— Я читал про Арденны, — хмыкнул барон. — Сражение, где убили немецкую славу. Ты скажешь, почему Арденны? — посмотрел он на сына. — Да потому, что мы отступили перед янки! Подумайте, Бернгард фон Энкерн, — не перед русскими и даже не перед лягушатниками: перед янки! — губы старика скривила презрительная  гримаса. — В мои времена, — снова подошел он к бюро из черного ореха, — их звали коровники. В девяносто седьмом император велел Генштабу проработать вопрос: сколько часов продержится их кавалерия коровников, когда мы высадим десант у Нью-Йорка или Бостона, — заломил барон руки за спиной. — А вы, вы драпали от коровников до Рейна! Да кури, кури, — махнул барон рукой, видя, что сын достал пачку сигарет.

Бернгард задумался. С отцом не следовало полемизировать: на любой аргумент он всегда приведет контраргумент и даже два. «Может, потому его и так ценили и Фалькенгайн, и Гинденбург?» — подумал Бернгард.  И все же ответить на выпад было нужно. Он посмотрел на привычную солдатскую пепельницу в форме сапога. В ней любил курить дядя Фриц, точнее, барон и полковник Фредерик фон Энкерн, когда приезжал в гости из Дрездена. Пока не погиб в ноябре четырнадцатого под Лодзью. 

— Не совсем так, отец, — выпустил Бернгард первую струю дыма. — Во-первых, наши основные силы на Востоке, и вы прекрасно это знаете. Во-вторых, у коровников, как вы изволили выразиться, превосходная авиация…

— С каких пор? — седые брови барона насмешливо поползли вверх. 

— В-третьих, коровники и ваши времена воевать умели. Вспомните Гранта и Шермана.

— Шермана, — презрительно скривился барон. — Шермана… Подумай лучше, Бернгард фон Энкерн! — Громыхнул он. — Сколько бы часов твой Шерман или как бишь его продолжался бы против Мольтке-старшего или Шлиффена… О нем уж помолчим, — показал он подбородком на портрет Клаузевица… Его сам Бонапарт даром что боялся… Ну да ладно… Драпаете перед коровниками — значит, такие вояки, — махнул он рукой. 

Бернгард помолчал, сбросив пепел. Что толку убеждать отца, если он не хочет слушать аргументы?

— Ты даже куришь, как она, — вдруг просветлело лицо барона. — Ты думал, что рана здесь? — старик показал на правое плечо. — Нет, рана здесь, — положил он руку на сердце. — Сто пятьдесят лет сапог вражеского солдата не вступал на территорию Германии! Сто лет, со времен Севастополя, мы были самой сильной армией в мире! Почему нас бомбят, Бернгард? — обернулся барон, словно желая высказать, что давно наболело.

— Я не служу в Люфтваффе, отец, — пожал плечами Бернгард. — И не могу ответить на ваш вопрос. Уверяю Вас, армия делает все возможное! Все, что в наших силах!

— В самом деле? — в голосе барона читалось ехидство.

— Да. Многие уверены, что мы еще вернемся к Парижу и Волге, — сухо кивнул Бернгард, словно давая понять, что не хочет говорить об этом.

За оком спустились зимние сумерки, и только керосиновая лампа горела в полутьме. «Должно быть, она хорошо видна в заснеженном парке», — подумал Бернгард.

— Ты пей, пей, — старик показал на кофе, — он всё же хороший. — Знаешь, — старик вздохнул, словно желал сказать сыну что-то важное. — Я недавно слушал пластинку с песней про Августина, и вдруг понял ее. Всю жизнь не понимал, а теперь понял. Ты никогда не думал, кто такой Августин? — темные глаза Иоганна фон Энкерна неожиданно весело посмотрели на сына…

— Легендарный лекарь от чумы… Или алхимик… Разные версии… — Бернгард с видимым равнодушием посмотрел на большие часы в виде замка, хотя понимал, что отец хочет сказать что-то важное.

— Нет! — барон смотрел на него с легкой улыбкой, словно его сын снова был несмышленым (точнее, несообразительным) отроком. — Политик! Политик, обещающий нам, немцам, в очередной раз реванш и передел мира.

Бернгард с изумлением посмотрел на старика. Он не хотел думать, что отец, отец, впал в старость: тот странный возраст, когда старик снова становится ребенком. «С ним этого не может быть», — покачал он головой, глядя на черный секретер.

— Ну как же? — в глазах барона мелькнула веселая искра. — Помнишь слова: «Он идет по главной улице города вечером. В час, когда особо делать нечего…». Начинает рассказывать бюргерам, студентам, да и моей покойной Виоле, — кивнул он на портрет, — что Германии пора проснуться и взять реванш.

Помешав кофе, Бернгард внимательно посмотрел на барона. Нет, определено, отец остался в здравом уме. И его насмешливость при нем. Только лучше бы он не развивал эту тему. Узнав, что сын вступил в «партию бюргеров и лавочников», отец наорал на него, как на мальчишку. Тогда в тридцать четвертом Бернгард ушел из замка, но крик барона «чтобы духу твоего здесь не было!» еще стоял в его ушах. Он вернулся сюда через одиннадцать лет. Он много думал о том, как примет его отец. А тот говорит с ним о какой-то глупой песне, словно они расстались только вчера.

— Ты пей, пей, это вкусно, — снова фыркнул старик. — И мы слушаем его уже. Вспомни: «Да, за ним гурьбой идёт полгорода, не смотря на холода». Мы уже идем за ним вперед. Мы уже готовы к войне — только свистни! — вздохнул он.

Бернгард от изумления подлил коньяк в кофе. Определено отец говорил о том, что не нужно говорить. Зная его нрав. Бернгард не исключал, что тот хочет просто унизить его.

— Вы кого-то конкретно имеете ввиду, отец? — холодно спросил он.

— В том-то и дело, что мы хотим этого в любом веке! — развел руками старик. — Помнишь? «Шарманка так шипит, шарманка так хрипит — Старый мотив узнать нельзя!» Можно узнать! — барон зачем-то опустил руку на подсвечник. — В каждом веке мы, немцы, идем за новым Августином, который пообещает нам реванш. И после этой войны пойдем снова… пусть и не сразу, — поднял барон вверх седые брови.

Бернгард молчал, смотря на него. Сказать можно было многое, да не хотелось. Только глупый мотив старой песни звучал и в его голове: глупая, привязчивая мелодия, от которой нет спасения.

— А знаешь какой мотив? — старик пристально посмотрел на него. — А я тебе скажу какой. Так и не произошло передела мира в нашу пользу. Ни в каком веке, — кашлянул барон.

— А чем кончается песня… — опешивший Бернгард не мог вспомнить ее финал.

— О! Он поучителен, — вздохнул старик. —  Августин сел в карету, сказал: «До скорого» и пропал во мгле ночной». Бросил нас тот Августин у разбитого корыта. А мы, немцы, ждем нового Августина:

Кто такой был этот Августин, знает точно только Бог один,
Но весь честной народ, не закрывая рот, хором поёт, как заводной


— Тогда почему мы идем за ним? — Бернгард, забыв все разногласия, с интересом смотрел на отца. — За Августином?

Барон также подлил коньяк коньяк в кофе. Свет лампы отражал старую позолоченную раму с портретом Клаузевица, словно вечерний свет заходящего солнце играл на

— Помнишь, «Королеву крыс» Гауфа? Там ответ на твой вопрос.

— Сказку? Мы же читали ее в детстве… — Бернгард намерено сказал это «мы», давая понять, что для него Паулина так и осталась сестрой — чтобы там не говорил отец.

— Да, сказку… Я стал читать сказки… — Хмыкнул старик. — Знаешь, в сказках много поучительного. Ты никогда не думал, почему Королева крыс столетиями мстила одному роду? А почему принц десять лет хранил верность Фриде, которую видел два раза в жизни? Да потому что Абсолютная идея! Для нас, немцев, Абсолютная идея — это все! — закончил он с веселыми искорками в глазах.

Бернгард молчал. Ему ужасно не хотелось верить, что отец стал безумцем. Но Боже мой, в его безумии безусловно был смысл. Теперь Бернгард не сомневался, что эту речь отец готовил долго, слишком долго. Подумав с минуту, он решил подыграть старику и подлил коньяку в черную жидкость.

— Ну, а если мы не пойдем за Августином? — спросил он, снова достав сигарету.

— Нельзя, — необычно высоким голосом сказал барон. — Тогда наша немецкая сказка закончится. А она не может закончиться… Никогда и нигде. Ни в каком веке! — поставил он на стол подсвечник.

Клаузевиц смотрел все также пристально с портрета. Бернгарду с детства казалось, что этот человек с пронзительными глазами ужасно хочет его проэкзаменовать — даже больше чем отец. Сейчас он как будто снова был на экзамене, да только не знал что отвечать. И человек в старомодном мундире на портрете, что хуже всего, кажется, прекрасно знал об этом.

— «Куда текут века… — грустно напел старик. — Он идет по главной улице…» Ладно, оставим бредни… — небрежно махнул рукой барон. — Облигации в шестом ящике, — указал он вдруг. Бернгард с удивлением посмотрел на отца, а затем на ореховое бюро.

Они помолчали. Иногда молчание необходимо не меньше, чем разговор. Бернгард осторожно помешал кофе. Барон наблюдал за быстрым движением рук сына и, казалось, чему-то улыбнулся.

— Знаешь, отец, — незаметно для себя Бернгард также перешел на «ты». Между нами было много всего… Сложного. — нашел он, наконец, нужное слово. — Но ты всегда был мне самым близким в мире человеком.

Барон с интересом посмотрел на сына. Затем, не сказав ни слова, молча подошел к креслу.

— Вы думали, что я был жесток… — прищурился он. — А вот мне было одиннадцать, когда отец отвез меня в военный колледж. Мне надо было залезть на бревно. Я боялся и заплакал…

Бернгард опять с удивлением разглядывал синий домашний мундир отца. Тот, казалось, продолжал сам с собой понятный только ему разговор.

— Отец треснул мне подзатыльник и, смеясь, спросил: «Перед лягушатниками тоже заплачешь?» Я вытер слеза и полез, — улыбнулся барон движением морщинистых губ. Мой покойный отец был военным инспектором. Потом через пару лет он приехал к нам на общее построение. Я хотел козырнуть, отрапортовлся, что курсант барон Иоганн фон Энкерн… Он залепил мне при всех подзатыльник со словами: «Дослужись хотя бы до лейтенанта, сопляк!»

— Мне вы говорили только: «Мне не нужен сын не лучший ученик!» — мягко сказал Берегард. Незаметно для себя он снова перешел с отцом на «вы».

— К счастью, вы им были… — вздохнул барон, словно упрекая сына в чем-то. — Ладно… Спускайся к себе… Мне нужно еще Валленштейна привести в порядок, будь он неладен. Раз уж выхода нет — займемся прошлым… — постучал он костяшками пальцев по столу.

— Думаю, у нас только один выход, отец, — сапоги Бернгарда скрипнули. — Заключить тяжелый мир с союзниками и стать бастионом против большевизма. Думаю, мы многое потеряем, но мир, — на его тонких губах мелькнуло слабое подобие улыбки, — может даже будет легче Версальского. Им нужна наша армия и даже СС как стальной оплот против большевизма…

Он не договорил, столкнувшись с глазами отца. В них снова не было ни поддержки,  ни осуждения — только веселые искорки. Старика, словно, забавляли слова сына. Посмотрев на чашку, он отпил последний глоток.

—  Вы не согласны? — Бернгард с интересом посмотрел на отца.

Барон хмыкнул. Затем не спеша подошел к шкафу и достал оттуда коричневую книга. Бернгард не ожидал, что отец бросит том, словно бумеранг, и быстро поймал его налету. 

— Дебидур… «Дипломатическая история Европы девятнадцатого века. Том первый», — с интересом прочитал Бернгард. Но я ее…

— Прочти,  прочти, полезная книжка… Твой приятель Рудольф все витал в мистических, облаках и не удосужился вместо мути ван ден… Как бишь его… Брука что ли… книжку нужную прочитать… — в его голосе звучал фальцет. —  Вот и полетел к братьям, а те его — в камеру…  — усмехнулся он. — Ты прочти, прочти, поумнеешь, — фыркнул старик. — Двести вторая страница. Свободен! — кивнул он сыну. 

Бернгард не привык перечить отцу. Он знал, что слово «свободен » означает конец разговора — хочет он того или нет. Лучше всего было поступить, как в детстве: щелкнуть каблуками, наклонить голову  и выйти. Но в коридоре, несмотря на слабый свет, он открыл скорее книгу. Двести вторая страница… Да, на ней что-то помечено пером отца. Он не признавал карандаш — только перо…

— «Эбердин сообщил императору Николаю, что интересам Великобритании никогда не будет отвечать объединение германских государств…» 

«Дьявол…» — усмехнулся он. — Отец и стариком умел мгновенно обезоружить его. И ему снова, как в юности, нечем было крыть. Ага… Бернгард прислушался к доносившемуся из кабинета его голосу.

— Инсулин положишь в шкаф, четвертый ящик. 

— В шкаф, Ваша Светлость? — Франц, похоже, суетился в кабинете отца. Бернгард знал, что в эти часы он наверняка принес барону кофе и бутерброд с вареной колбасой. Теперь еще и ампулы инсулина, видимо. 

— Да, в четвертый ящик… В четвертый, я сказал… И на ключ его закрой, чтобы не мешал…

Бернгард знал, что Франц выполнит любое распоряжение барона. Устало зевнув, он пошел в свою комнату. Удивительно, но если на фронте спать не хотелось вообще, то здесь в замке охватывало сонливость. Здесь он был в безопасности. Стены замка фон Энкернов были слишком надежно защищены от любого врага, пока Он работал в своем кабинете. 

***


Особенностью Бернгарда была неспособность засыпать легко. Еще в детстве он страдал бессонницами, и мог промучаться без сна до полуночи, а то и больше. Сегодня он думал проспать, как убитый, но вместо этого стал опять ворочаться с боку на бок. Он не хотел снова спать в своей детской комнате и попросил старого Франца постелить в первой гостевой. Однако назойливый мотив песни не давал ему уснуть.

«Ах, мой милый Августин, Августин.» — звучало в голове. Последне предваренное лето. Он мальчишкой брел по песку возле моря, где еще бегал трамвай. Серве морские волны набегали на берег, лаская его. Волны боязливо катились по исхлестанной ветром поверхности моря. Их отделяли от трамвая маленькие елочки, растущие прямо из песка. Теперь он там больше не бегает: весь громадный берег застрелили домами. Тогда шел легкий дождь, то начинаясь, то прекращаясь… А, может, если бы не застроили тот берег у моря все было бы по-другому?

«Ах, мой милый Августин, Августин, Августин…»


Ему было семнадцать, только семнадцать… Марина была его мечтой. Она всегда одевалась слишком необычно, предпочитая замшевые пиджаки — то синие, то оранжевые. Она стала надевать короткие юбки, едва они вошли в моду. Она имела на это право, показывая всем свои стройные длинные ноги. Она рисовала чудесные пейзажи. Однажды она рисовала тот берег. В тот дождливый июньский вечер Бернгард долго бродил по нему со своим неуклюжем зонтом-тростью, который ему подарили на семнадцать лет. Должно быть он смотрелся несуразно: долговязый, худой, в темно-серой рубашке и брюках, наглаженных так, что что стрелки резали пальцы. Он не встретил ее в тот дождливый вечер. Ничего… У него впереди еще вся жизнь, чтобы ее встретить.

Перед глазами поплыло видение железной дороги. Убегавшие вдаль рельсы сливались с летними полевыми цветами, чей запах смешивался с разлитым по шпалам мазутом. Где-то в лесу притаилось маленькое холодное озеро с кувшинками. Даже на его берегу был слышен гудок паровоза. Смотря в синевато-серую гладь, Бернгард думал о ней. Однажды они непременно будут стоять вместе у это озера, и он покажет ей вот эту нависшую иву. И расскажет ей, счастливой, о том июньском дне, когда он стоял и думал о ней…

«Ах, мой милый, милый Августин,
Все что было, все прошло»


Мы никогда не бываем счастливы в первой любви. Мы всегда клянемся себе, что первая любовь на всю жизнь. Он поклялся себе, что станет исключением. В то дождливое и жаркое лето тринадцатого он любил читать и никак не мог избавиться от глупой детской привычки читать, сидя на столе. Бернгард улыбнулся в подушку. Просто удивительно, как он помещался на столе. Отец давал ему мелочь, а кадету военной школы не полагалось жалования. Он приходил в гости к Людвигу, чтобы поесть вкусный яблочный пирог и поболтать обо всем на свете. Они обсуждали Уэллса, и его последние книги о воздушной войне. Они вместе говорили о новых стихах и модном в те дни изучении арийцев. Но в тайне он желал встречи с ней. Он верил, что станет исключением.

Он думал о ней и на уроках в военной школе. У них в классе висела громадная картина — «Колосс Родосский». Точнее, английский шарж — довольный Сесиль Родс опирается одной ногой на Кейптаун, другой на Каир. Майор Штумен сразу объяснил им: «Это Сесиль Родс — Колосс Родосский. А вы — те, кто должны свалить его с постамента величия. И Вы не должны знать ни минуты покоя, кроме положенного вам сна, пока не выполните свою миссию». Бернгард снова улыбнулся сквозь сон. Разве они шли в армию, чтобы чистить сапоги ваксой и орать на подчиненных? Конечно, нет. Они шли, как романтики «Великой войны» семидесятого года. И той, еще более великой, которая им предстояла,.

Он встретил ее через год. Правда, не у пляжа, а в городском саду. Накануне войны. Был май, и он расспрашивал ее о красках и пейзажах. Она улыбалась, отвечая, а потом они прошлись мимо звенящих на солнце фонтанов. Липы цвели, излучая мед, и он верил, что счастлив. Почему никогда больше не бывает такого глубоко синего неба, как тогда? Только потом он понял, что отпустил ее ни с чем. Идиот. Но ничего, он придет сюда снова, чтобы полюбоваться ей.

«Ах, мой милый, милый, Августин…»


Она показала ему, как смешивать краски в дни Июльского кризиса. И дала милостивое право писать письма с фронта: их сразу бросят в Бельгию как молодой офицерский состав. Он вернется в короткий отпуск через год другим человеком — с простреленной ногой, которую, впрочем, вовремя подлечили. Она встретит его спокойно, но благожелательно. Много позже он узнает, что она была на содержании у одного весьма богатого человека из мира богемы. Впрочем, содержание — содержанием, а стать баронессой фон Энкерн ей, видимо, улыбалось. Но пока он не знал об этом.

Он узнает слишком поздно, что она содержанка. Он узнает позже, в семнадцатом году, что пока он проходил школу на войне, она спала с человеком, который помогал ей продавать картины. Мы все переживаем крах первой любви, но не всегда так гадко и мерзко, словно нас окунули в нечистоты. Впрочем, шансов на будущее у них не было всё равно. Марина Бойдмер была наполовину еврейкой. Наверняка она сгинула в лагере смерти, как и многие другие. В ноябре Бернгард сам увидел, что это такое. Это ад, ставший явью.

Людвига он спас в тридцать четвертом: когда ликвидировали СА. Людвиг вбежал к нему без памяти, прося о чем-нибудь. Бернгард тогда лишь бросил ему: «Ну почему за все глупости моих близких должен в конечном счете расплачиваться я?» Он выписал Людвигу новые документы. Марина не пришла. Он вычеркнул ее из своей жизни. Де и мог ли он спасти ее — большой вопрос. И всё же в последние месяцы, с тех пор, как он увидел, что это, его угнетала эта мысль.

Он увидел себя маленьким мальчиком лет пяти или шести. Зимний день подходил к концу. Ледяные струи дождя падали отвесной стеной. Их холодные удары смягчали беспорядочно порхавшие водянистые снежинки. Низкое небо казалось совершенно серым. Густой предвечерний туман как пелена накрывал газоны. Он шел по парку, подходя к громадному фонтану с лепниной… Только почему-то знал: лучше к нему не подходить…

***


Его вывел из забытья стук в дверь. Бернгард вскочил и по военной привычке мгновенно заправил сорочку и сунул ноги в сапоги. Стук повторился. Часы показывали три часа. Бернгард подбежал к двери. К его удивлению в дверях стоял испуганный бледный Франц.

— Ваша Светлость… — пробормотал он. — Герр генерал-майор скончался!

— Как? -спросил с Бернгард: скорее удивляясь, чем уточняя. Он, пожалуй, до конца еще не мог понять, происходит ли это во сне или наяву.

— Забыл уколоть инсулин… — всхлипнул Франц. — Запер в ящик. Говорил ведь я Его Светлости не делать этого… Какие распоряжения, господин барон? — с надеждой посмотрел он на Бернгарда.

— Идёмте к нему Франц… Скорее… — Бернгард на ходу на бросил китель и быстро пошел вверх по лестнице. Старый денщинк, не стесняясь слез, всхлипывал на ходу…

— Я положил Его Светлость на диван, — бормотал он… — Господи, я ведь помню, как первые познакомился с герром генерал-майором в девяносто четвертом году! Осень тогда была… Теплый сентябрь…

«Во дворе казармы возле фонаря кружатся попарно листья сентября…» — мелькнуло в голове Бернгарда. Нет, не то. Он посмотрел на висевший над лестничным пролетом портрет Мольтке-старшего. Перед глазами поплыло лицо отца. «Что если я однажды забуду сделать себе укол инсулина?»

— Кого позовем на похороны, Ваша Светлость? — спросил с надеждой Франц.

— Кого сейчас позовешь с этой войной? — покачал головой Бернгард. — Никого. Сами завтра с Вами и похороним. Доктора надо вызвать. И полицейского.

— И то правда, — согласился Франц. — Завтра сами справимся.

«Я велю Францу подготовить твою комнату на три дня, — спокойно сказал барон. — Ты проживешь их, чтобы привести в порядок кое-какие дела».

«А ведь завтра похороны. Неужели он знал?» — с ужасом подумал Бернгард, рассматривая картины под горящими свечами. В холле барон не стал менять их на лампочки, оставив все, как было у предков. «Я останусь в мире, где германская армия еще непобедимая…» — вспомнил он лицо отца.

Бернгард не мог плакать. Каким-то шестым мы чувством он понимал: по таким людям, как Иоганн фон Энкерн, не плачут. Их хоронят с салютом на лафете. Нет, он даст телеграмму в Кенигсберг. Генерал-майор фон Энкерн заслужил пышных похорон, как настоящий солдат, хоть и не был в чести у нынешней власти. Лучше всего дать телеграмму Манштейну или Меллентину. Или рейхсфюреру. Пусть пришлют кого-то на похороны. «Плакать буду потом, когда в мыслях буду прощаться с ним». Да, отец верно велел подготовить ему комнату на три дня.

Они вошли в кабинет буднично. Старый барон лежал на диване в старом черном полумундире. На голове еще, как ни странно, были надеты очки. Над ним висела картина, изображавшая поле битвы у Садовой. Бернгард склонился над его лицом пока Франц устанавливал свечи на стол. Смерть немыслима без горящих свечей. Однако…

Склонившись над головой отца, Бернгард понял, что отец хотел сказать ему напоследок что-то важное. На губах барона застыло странное выражение: то ли улыбка, то ли гримаса. Прочитать ее мог только он, ибо знал отца лучше, чем кто-либо другой. Иоганн фон Энкерн мог сказать что-то либо баронессе Виоле, либо ему. Но Виоле фон Энкерн он теперь скажет все, что захочет: они вместе навсегда. Значит, ему.

— Врачу позвоню, герр барон. Теперь, да, — кивнул Франц.

— Хорошо, — ответил Бернгард. — Он посмотрел еще раз на картину, а затем на застывшие губы отца. Генерал-майор фон Энкерн не умер — он просто остался в своем веке. Там, где германская армия осталась непобедимой.

«Я готов. Только прикройте мне правый фланг», — прочитал вдруг Бернгард. Ему почудилось, будто отец шевельнул веками, подтвердив его догадку.
...на главную...


август 2017  
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031

июль 2017  
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
31

...календарь 2004-2017...
...события фэндома...
...дни рождения...

Запретная секция
Ник:
Пароль:



...регистрация...
...напомнить пароль...

Законченные фики
2017.08.11
Новости второй свежести [5] (Гарри Поттер)


2017.08.10
Потанцуем, профессор? [7] (Гарри Поттер)



Продолжения
2017.08.17 01:21:47
Всё началось с Тайной Комнаты [34] ()


2017.08.16 22:35:46
Змееловы [1] ()


2017.08.16 09:44:58
Обреченные быть [4] (Гарри Поттер)


2017.08.15 19:50:11
Десять сыновей Морлы [38] (Оригинальные произведения)


2017.08.14 21:12:47
Право серой мыши [6] (Оригинальные произведения)


2017.08.14 13:42:31
Другой Гарри и доппельгёнгер [10] (Гарри Поттер)


2017.08.13 18:59:51
Список [7] (Гарри Поттер)


2017.08.13 17:53:09
Последняя надежда [1] (Гарри Поттер)


2017.08.12 22:11:10
Правнучка бабы яги. Кристаллы воспоминаний [11] (Гарри Поттер)


2017.08.12 12:30:57
De dos caras: Mazmorra* [1] ()


2017.08.11 16:50:57
Camerado [6] (Гарри Поттер)


2017.08.11 16:34:00
Когда ты прикасаешься ко мне [5] ()


2017.08.11 14:26:31
Превыше долга [2] ()


2017.08.10 02:54:45
Рассыпая пепел [3] (Гарри Поттер)


2017.08.09 22:02:33
Своя цена [14] (Гарри Поттер)


2017.08.09 17:42:40
Мои стихи и иже с ними [2] (Оригинальные произведения)


2017.08.08 21:36:15
От Иларии до Вияма. Часть вторая [13] (Оригинальные произведения)


2017.08.08 13:05:50
Быть женщиной [0] ()


2017.08.04 24:50:09
Слишком холодно [41] (Гарри Поттер)


2017.08.04 13:40:01
Глюки. Возвращение [237] (Оригинальные произведения)


2017.08.03 22:59:44
Виктория (Ласточка и Ворон) [12] (Гарри Поттер)


2017.08.03 17:03:45
Добрый и щедрый человек [2] (Гарри Поттер)


2017.08.02 18:42:19
Время года – это я [4] (Оригинальные произведения)


2017.07.30 20:13:03
Свой в чужом мире [2] (Оригинальные произведения, Фэнтези)


2017.07.30 17:08:24
Созидатели [1] (Гарри Поттер)


HARRY POTTER, characters, names, and all related indicia are trademarks of Warner Bros. © 2001 and J.K.Rowling.
SNAPETALES © v 9.0 2004-2017, by KAGERO ©.