Данный материал может содержать сцены насилия, описание однополых связей и других НЕДЕТСКИХ отношений.
Я предупрежден(-а) и осознаю, что делаю, читая нижеизложенный текст/просматривая видео.

Смерти нет

Автор: moklebust
Бета:нет
Рейтинг:R
Пейринг:гермилуна, снарри
Жанр:AU, Angst, Drama
Отказ:Персонажи целиком и полностью принадлежат мадам Роулинг.
Аннотация:Во время битвы в Министерстве погиб не Сириус, а Гермиона. И всё заверте...
Комментарии:
Каталог:нет
Предупреждения:слэш, фемслэш, смерть персонажа, OOC, AU
Статус:Не закончен
Выложен:2017-12-16 15:46:58 (последнее обновление: 2017.12.28 01:09:56)
  просмотреть/оставить комментарии


Глава 1.

1.

Месяц назад Луна думала, что больше никогда не сможет уснуть. Потому что стоит закрыть глаза — и всё окрашивается в зеленый и серебристый, как будто подсознание требует немедленно полюбить Слизерин. Серебристый — спокойное мерцание министерской Арки. Похоже на море в осенний штиль, когда небо серое, и вода переливается ему в тон. А зелёный — который раньше помнился как луг из окна или как старое мамино платье — сейчас как черта, разрывающая время на «до» и «после». Каждую ночь. Или просто каждый раз, когда она закроет глаза.

Месяц назад уснуть было просто невозможно. Сейчас она уже иногда спит. Ровно до того момента, пока разные сны не соберутся в неизменный финал: зелёная вспышка, какие-то люди — и тонкие руки с чернильными пятнами на правой, в последний момент тающие в странно-серебристом полотне. И дурацкий смех чокнутой ведьмы. И крёстный Гарри, застывший столбом посреди сражения — потому что если бы он не увернулся, то мёртв был бы он.

Лежать и смотреть в потолок — не помогает. Вообще ни фига не помогает. Ни уснуть, ни… забыть, что ли? В сентябре школа наверняка будет гудеть об этом целый год, если не больше. И вроде понятно, почему, и сама бы обсуждала, если бы не. Вот только когда непосредственный участник — всерьёз думается попросить папу переехать. И перевестись. Да вот хотя бы в Шармбатон. Так, наверное, будет немного легче.

Ужасно хочется пить. А вставать не хочется. Если закрыть глаза, можно попробовать представить, что кровать — школьная, что на полу возле неё лежит сумка и кеды, за окном лес и озеро, а через несколько часов урок у Снейпа. А дома рисунки на старых шторах, если смотреть вот так, отдаленно похожи на Тёмные метки. И комната в предрассветной темноте кажется немного зеленоватой. Сегодня ровно месяц.

Встать с кровати всё-таки — тихо и босиком, чтобы папа не услышал. И спуститься на кухню, где светлее — потому что штор нет — и цвета совсем другие. И поставить на огонь закопчённый чайник. Отсюда не видно, но за окном тревожно покачиваются сливы-цеппелины.

Месяц назад Дамблдор сказал ей, что со временем вполне можно научиться жить. С чем угодно. И как угодно. И через пару часов проснётся папа, тихо постучится к ней в комнату. И начнёт рассказывать ещё что-нибудь, а потом предложит прогуляться. Он теперь постоянно думает, что дочь в опасности. Даже на реку одну не отпускает.

Чайник прерывисто свистит. За стеной ворочается папа. В стакане плавают чаинки. Луна с опозданием вспоминает, что вообще-то хотела воды. Чёрт с ней, чай тоже сойдёт. За окном в сером предрассветном небе появляется жёлто-оранжевая полоса. Когда в стакане чая остаётся наполовину, к ней добавляется ещё и красная. Как гриффиндорский шарф.

Назад в комнату Луна идёт с закрытыми глазами. Всё равно каждую ступеньку наизусть помнит.

Теперь сон приходит почти сразу — сваливается моментально, тяжёлый и липкий, как августовская духота. До августа остаётся ровно тринадцать дней.



2.

Раньше ты никогда не понимала выражения «туман в голове».

Палочка Гермионы валяется у каменного свода Арки — целая. Никто её не поднял. Ты хочешь, но не можешь заставить себя к ней прикоснуться. Или подумать о Гермионе. Или заговорить с кем-то. Тебе кажется, что если ты сейчас произнесёшь хоть что-нибудь, то наконец расплачешься — и потом уже не сможешь остановиться.

Поэтому ты молчишь. И стоишь среди них, хотя не знаешь, как ещё можешь держаться на ногах. И вытираешь рукавом кровь из носа — то себе, то почему-то Невиллу. А Невилл вообще держится несколько лучше, чем ты. Конечно, это Гермиона, вот только он её не любит… ну, как девушку. Ты — да. И Рон тоже. Сейчас тебе кажется, что только Рон сможет тебя понять.

Ты не знаешь, как выглядишь со стороны, но на Рона смотреть страшно. Даром что даже лица его не видишь. Ссутуленные плечи и вздрагивающее, как в лихорадке, тело говорят сами за себя. В прошлом году Рон с Гермионой поругались на балу. Вернее, Рон на неё наорал — из-за того, что она пошла с Крамом, хотя нравилась Рону. В этом году она… в общем, он ей так и не сказал. И ты тоже не сказала.

Вы приходите к Арке снова. Сразу же после того, как всё заканчивается. Не сговариваясь спускаетесь вниз и долго ищете тот самый коридор, пока отец Рона не указывает вам дорогу. Сами вы бы его так и не нашли.

Арка всё так же зовёт тебя несколькими голосами. Теперь их на один больше.

Гарри смотрит на арку остекленевшим взглядом. И изо всех сил обнимает Блэка. Его можно понять, и ты ему даже немного завидуешь. Потому что тебе сейчас обнять некого. Не в смысле что хотелось бы, а просто… ну, чтобы вот так. Чтобы знать, что кто-то жив. Не так, как хочется знать, что живы ребята из АД, и совсем не так, как ты узнала, что жива Беллатриса Лестрейндж. Вот только ты сама не понимаешь, как.

Рон сидит перед Аркой. Люпин возится с Невиллом, у которого, оказывается, нос сломан и распух — как пчела ужалила. Джинни стоит поодаль и пустым взглядом смотрит на Арку. Ты молча обнимаешь её. Она так же молча отстраняется.

Сейчас как никогда раньше чувствуется отчуждение между вами. И ты привычно боишься, что оно теперь так и будет.



***

У озера прохладно, но это не чувствуется. Вообще почти ничего не чувствуется. Зато здесь тихо и никто ничего не спрашивает. А все эти звуки — шелест, плеск, что там ещё — пропускаешь теперь мимо ушей. Вот шаги не пропускаешь.

Джинни похожа на тень. Вы не обменялись ни одним словом за несколько дней, но сейчас она подходит. Сама. Ничего не говорит, просто садится рядом. Она знала Гермиону немного лучше, чем ты. Ещё до АД. Джинни не раз рассказывала, как Гарри с Гермионой гостили в Норе.

Ты не знаешь, можно ли говорить с Джинни о доме, но о Гермионе, Министерстве и школе нельзя точно. Придумать другие темы сейчас правда тяжело. Джинни, говоришь ей, улыбаясь через силу, у фестралов появились жеребята. Такие крохотные, доверчивые, и крылья ещё совсем мелкие… И осекаешься на середине фразы. Потому что теперь Джинни может видеть фестралов. И все из них, кто… ну, не видел раньше. Невилл видел. И Гарри. И ты. Рон и Джинни — нет. И Гермиона тоже. И теперь уже не увидит.

Кажется, Джинни тоже просчитывает эту цепочку. Смотрит тебе в глаза каким-то чужим взглядом, ты такой раньше у неё не видела. Потом не выдерживает, утыкается носом тебе в плечо и беззвучно трясётся. Ты гладишь её по длинным рыжим волосам и молчишь. Держишься изо всех сил.
Непонятно только, зачем.



3.

На Гарри ты натыкаешься в лесу. В том самом лесу, где фестралы и жеребята. Теперь он их кормит, а ты не принесла с собой даже яблока — это потому что вообще не знала, что пойдёшь сюда. Так бывает.

— Привет, — как-то механически кивает Гарри. И кидает взрослому фестралу яблоко. А жеребёнку аккуратно отрезает кусочек от другого. Жеребята едят с рук, они доверчивы. Раньше тебе это очень нравилось.

— Они ещё мясо едят, — зачем-то говоришь ты, хотя он и так знает.

— Не смог унести, — пожимает плечами Гарри. Ты почему-то чувствуешь огромное облегчение. Потому что ещё час назад, под лавиной вопросов от других учеников, тебе казалось, что с тобой вообще больше никогда не будут говорить вот так — о какой-то мелочи, просто и спокойно. Как с другом. И как будто не было…

— Как ты? — спрашивает Гарри. Это почему-то не раздражает, вот только ты понятия не имеешь, что ответить. И понятия не имеешь, как ты. А с ним, оказывается, говорить об этом вполне нормально. Больно, конечно, но можно.

— А ты? — задаёшь встречный вопрос. Он, кажется, тоже не знает.

— Со Снейпом поругался, — вдруг с каким-то странным смешком отвечает он. — Представляешь, он, оказывается, всё знал. И про Министерство, и про налёт. И про пророчество. И Орден он вызвал.

Наверное, любого другого ученика профессор Снейп за это уже сотню раз как испепелил, думаешь ты и тебе почему-то смешно.

— А почему тогда поругался?

— Ну, если бы он сказал… что знает. Хотя бы намекнул. Мы бы тогда в Министерство без поддержки не рванули, наверное. И всё бы случилось иначе.

Ты молчишь — на этот раз потому, что недоумеваешь. Потому что очевидно, что Гарри в жизни бы не обратился к Снейпу за помощью. Даже если бы была возможность.

— Я бы так хотел её вернуть, — вдруг тяжело и глухо выдыхает он через несколько минут, когда яблоки заканчиваются, и жеребёнок тыкается по очереди вам в ладони — ищет, есть ли ещё. — Ты даже не представляешь. Если бы не я…

Тогда, в Министерстве, Джинни отстранилась. Сейчас Гарри не отстраняется. Обнимает тебя в ответ и долго и прерывисто дышит на ухо. Ты не видишь его лица, он — твоего, но ты готова спорить, что вы заплакали одновременно.


Глава 2.

1.

Луна постоянно находит на кровати новые книги. Папа то ли архивы домашние раздраконивает, то ли где-то их покупает. Первое вероятнее, потому что он постоянно дома, а книги в основном старые. А ещё он, кажется, вообще не смотрит, что именно отдаёт. Потому что за последние два десятка дней у Луны в стопке возле кровати скапливаются абсолютно не сочетаемые вещи: сказки барда Бидля, древние учебники по разным предметам и куча какой-то темномагической литературы. А на календаре уже середина августа, лето почти кончилось, и вот учебники ей сейчас точно на фиг не сдались. Тем более такие — протёртые практически до дыр, и текст написан вручную, и из-за возраста учебника букв в некоторых местах даже не видно. А на паре страниц вообще пятна, подозрительно похожие на кровь.

А сказки в детстве каждый вечер читала мама. Вернее — не читала, а рассказывала. Эти же самые, как в книжке, только постоянно изменяла конец или какие-нибудь мелочи. В общем, на книгу со сказками Луна даже не смотрит. Если сейчас ещё и маму вспомнить, то точно накроет.

Когда умерла мама, Луна не плакала. Была ещё маленькая и ни черта не понимала. Плакала только немного позже, когда папа сказал, что мама больше не придёт. И не дорасскажет ей сказку — там что-то про лес, кажется… И тогда Луна ещё не знала точно, что такое смерть, поэтому, да, плакала из-за дурацкой сказки, а не из-за мамы.

Сейчас всё иначе. И многое, наверное, можно отдать за то, чтобы не понимать.

Книг, которые Луна по тем или иным причинам не будет читать, правда слишком много. Вот к Тёмной магии притрагиваться вообще не хочется лишний раз. Это не из-за Амбридж, конечно. Просто Тёмная магия — это Волдеморт. И смерть. И всё то, что произошло в Министерстве. И даже если бы вся эта дрянь могла вернуть Гермиону… наверное, никто из них бы не осмелился. Потому что переступать черту — это необратимо.

Луна не переступит. Максимум — порог дома. Сегодня папа чем-то настолько занят, что с утра не выходил из комнаты. Так что можно, наверное, сходить хотя бы к подножию холма — ни за чем, просто прогуляться. А то иногда папина забота ощущается ничуть не лучше, чем контроль той же Амбридж. Ну просто как собака на цепи, честное слово.

***

На улице жуткий ветер. И облака собираются в стаи, как будто чтобы напасть. Под ногами проскальзывает изумрудная ящерица и скрывается в траве. Оказывается, когда небо тёмное и низкое — это даже немного уютно. Как дома по вечерам, если свет выключить. Если бы только не было тяжёлых капель, барабанящих по голове и плечам с некоторой яростью. Мокнуть не хочется.

Что-то грохочет. Нечто среднее между шагами по лестнице и громом над холмом. И дверь в комнату приоткрыта, хотя Луна точно её закрывала. И если лечь на кровать и смотреть в потолок, то он — как небо на улице, высокий и тёмный, разве что озоном не пахнет. А ещё на кровати лежит новая книжка. На этот раз даже, вроде бы, не темномагическая. Правда, название прочитать всё равно не получается — витиеватые полустёршиеся буквы на обложке и корешке то ли меняются, то ли просто слишком мудрёные.

Впрочем, книгу Луна честно открывает. Вернее, только обложку. И фамилия автора, вроде, ни о чём не говорит. А книга, кажется, о какой-то мистической чепухе, то есть об артефактах и чём-то подобном. То есть тоже совершенно не то, что хотелось бы читать. А первый пункт в оглавлении вообще о волшебных палочках. Детский сад, да и только.

Книга падает на пол. Луна свешивается с кровати, чтобы её поднять и хотя бы в общую стопку положить, и замирает. Потому что книга при падении, оказывается, открылась где-то на середине: на правой половине картинка, на левой какой-то текст. На текст вообще всё равно. А вот на дурацкой иллюстрации — арка. Вернее, Арка, потому что это совершенно точно та серебристо-каменная дрянь из Министерства.

Хоть что-то полезное.

От книги Луна отрывается только спустя час — когда главу про Арку перечитывает раз, наверное, в пятый. На самом деле, конкретных фактов там мало. В основном какие-то невнятные отсылки к другим книгам. Или фразы вроде «N, описывая Арку, во многом ошибается».

Но на одном из абзацев, как говорится, сердце ёкает, хотя и конкретного в нём ровным счётом ничего. «В Арку вошедшие выйти должны не позднее третьего дня и дверь запечатать наглухо, а иначе ни мёртвые, ни живые света белого не увидят». Но даже от этого невнятного в груди что-то разгорается — как будто направление указывает, что ли. И Луна, наспех зашнуровывая кеды, искренне надеется, что всё верно поняла.

***

Па­па что-то пи­шет за сто­лом. Лу­на поч­ти уве­рена, что он зап­ре­тит — ра­ди её бе­зопас­ности, ра­зуме­ет­ся. Но ска­зать на­до хо­тя бы для вида.

 — Я пой­ду про­гуля­юсь, пап.

 — Ты ведь только что пришла?.. — рассеянно уточняет он, от­ры­ва­ясь от листков и закусывая кон­чик пе­ра. 

— Хо­чу ещё поб­ро­дить, по­ка дождь. Люб­лю дождь, — по­жима­ет пле­чами Лу­на и сра­зу же ухо­дит. По­ка па­па не вспом­нил, что во­об­ще-то дождь она тер­петь не мо­жет.

2.

В От­те­ри-Сент-Кэч­по­ул есть биб­ли­оте­ка — ма­лень­кая, но хо­тя бы во­об­ще есть. Биб­ли­оте­кой за­веду­ет ма­дам Лип­ман. Она сов­сем не по­хожа на ма­дам Пинс — ма­лень­кая пол­ная жен­щи­на, пря­мо как доб­рая кол­дунья из ка­кой-то маг­лов­ской сказ­ки. Ма­дам Лип­ман сквиб, но всё рав­но со­бира­ет к се­бе в биб­ли­оте­ку раз­но­об­разную ма­гичес­кую ли­тера­туру — по­тому что де­ревень­ка по­лума­гичес­кая, и тра­вить, ес­ли уз­на­ют, не бу­дут. А ещё она обо­жа­ет Лу­ну. И по­это­му, на­вер­ное, ей по­может. Ну, или при­дёт­ся ждать до шко­лы и Зап­ретной сек­ции.

— Привет, девочка, — ласково улыбается мадам Липман, едва Луна переступает порог. — Ты сегодня за чем? Давно не заходила…

Конечно, прямо сказать «я хочу вернуть человека из Арки» — нельзя. И вообще про вернуть нельзя. Поэтому Луна молча протягивает книгу с ажурным кленовым листом вместо закладки. На главе про Арку. Мадам Липман только вздыхает.

— Бедные дети… Так и знала, что ты придёшь. И книги уже подготовила. Когда такое… мда. В общем, будь здорова.

Это даже не удивляет. Нет, на самом деле. Это просто ни фига не удивляет, потому что, спрашивается, подобные совпадения — точно не нарушение каких-нибудь там магических законов?.. Луна сгребает внушительную стопку со стола и сдержанно благодарит библиотекаршу. На самом деле хочется подпрыгнуть. Или обнять её. Надо будет в следующий раз принести какой-нибудь выпечки — исключительно в качестве демонстрации нежных чувств.

Неужели интерес к Арке и впрямь так очевиден?..

***

А вечером неожиданно заглядывает Джинни. Поднимается в комнату, садится на кровать и обхватывает ладонями горячую кружку так отчаянно, как будто от этого напитка её жизнь зависит.

Вообще Джинни выглядит неважно. Ещё хуже, чем когда они виделись в последний раз — то есть когда разошлись по домам, вернувшись из школы. Такое ощущение, что она всё время плакала. Впрочем, Луна и сама до вчерашнего дня…

— Представляешь, нас мать в школу отпускать не хочет, — пожимает плечами Джинни. — Говорит, раз мы влезаем в такие вещи, то она будет нас на дому учить. Это ещё Билл дома, а то бы я с ней поругалась, честное слово. Как будто это мы виноваты…

— Мы с этим справимся, — обещает ей Луна и почти даже не врёт.

Джинни допивает чай залпом. И медленно ставит пустую кружку на пол. И вообще ведёт себя почему-то так, как будто надо сказать что-то неприятное, но ужасно не хочется.

— Ты какая-то… другая, что ли? — с недоумением фыркает она, глядя на Луну, как будто раньше её никогда не видела. — Понять не могу.

Луна только плечами пожимает. Говорить об Арке и книгах пока не хочется. Потому что если вдруг не выгорит… В общем, лучше пока так. До сентября пятнадцать дней, и вот если всё правда сложится так удачно, то она обязательно расскажет.

Под кроватью, прямо возле ног Джинни, лежит ещё одна стопка книг.

***

К ночи за Джинни приходят братья. В смысле, сразу двое — Фред и, кажется, Билл. По очереди крепко обнимают Луну — это ещё зачем? — здороваются с папой и уходят втроём. Джинни, которую немного трясло всё это время, как-то успокаивается. Даже улыбается на прощание. Луна опускает тяжёлый металлический засов и снова поднимается к себе.

Сначала Луна думает, что не её одну контролируют. И Рона, наверное, так же. И Невилла — у того вообще бабушка, его, наверное, и на пять минут из поля зрения не выпускают. И как будто осознание приходит вот только сейчас. Волнуются за всех. Кроме, может быть, Гарри. Его тёте с дядей наверняка и в голову бы не пришло это делать. И волнуются ещё сильнее, когда детей нет дома. И если бы кто-то из них…

«Я бы так хотел её вернуть», всплывает в голове голос Гарри — так чётко и ясно, как будто он говорит это прямо сейчас и здесь. Никто из них, кстати, не встречал родителей Гермионы после Министерства.

Дождь давно закончился. Из окна видно два шарика света и три крохотные фигурки, идущие по полю. Рука Билла лежит на плече Джинни, и от этого почему-то становится немного легче.


Глава 3.

1.

В поезде Луна впервые за пять лет чувствует себя ужасно неуютно. В прошлом году они, хоть и не были ещё друзьями, ехали в одном купе. Сейчас Джинни сразу присоединяется к девочкам из Гриффиндора; Гарри после неожиданных перестановок в должностях теперь нужно идти в вагон старост вместе с — вот странно — Парвати Патил; Рона нигде не видно, а вот Невилл успел занять купе и теперь сидит там совершенно один.

Луна не стучится. Просто приоткрывает дверь, Невилл тут же поднимает голову и почему-то улыбается.

— Останешься?

— Останусь, — кивает она и устраивается на сиденье напротив Невилла.

Разговаривать не о чем. Любая тема наверняка сведётся к Министерству, или к дурацкому «как ты себя чувствуешь?», или к тому, как вся школа будет на них пялиться — и пялится уже в поезде, когда идёшь по вагону и прячешь глаза, чтобы случайно не прочитать выражения их лиц. И делаешь вид, что не слышишь вопросов и шёпота. Говорить про Гермиону не хочется даже с ребятами из АД, что там до совершенно посторонних. Поэтому единственное, что Луна вообще произносит вслух — нейтрально-вежливое «Свежий Придира!», и лёгкую стопку журналов прижимает обложкой к себе. Чтобы не увидеть и снова не сорваться.

На обложке «Придиры» — Гермиона Грейнджер. На первой странице папа почему-то поместил их общее фото — Армии Дамблдора. И две страницы мелкого текста. Луна его не читала. Папа о многом расспрашивал за лето, и чёрт знает, что он там вообще написал, но ни одну статью про Гермиону — ни папину, ни из «Ежедневного пророка» — Луна не прочитала. Просто потому что на это нужны силы, а их почти уже не осталось.



2.

Вот что точно можно было угадать — так это то, что Гарри соберёт всех, кого сможет предупредить, в первый же день, сразу после пира в честь начала года. Надобности в Армии Дамблдора больше нет, но Луна, конечно, не отказывается. Хотя приходят не все. Девочку с Хаффлпаффа вообще не отпустили в школу. Кто-то из приехавших просто не пришёл. В целом собирается человек десять, и среди них Луна с удивлением встречает Рона, совершенно не похожего на себя.

Обсудить, конечно, много что надо. И Слизнорта, и Снейпа. Но все сидят на разноцветных подушках — как будто ничего не изменилось — молча. И ждут, пока кто-нибудь начнёт, только бы не подавать голос первым.

— Я рад, что вы здесь, — начинает в конце концов сам Гарри. — И рад, что все целы, несмотря на происходящее.

 — Где бы нам ещё быть, — глухо бормочет Рон.

 — Дамблдор говорит, что в школе мы в безопасности, — продолжает Гарри, то ли не услышав, то ли просто проигнорировав замечание лучшего друга, — но я так не думаю. Если вдруг что-то… в общем, мы тренировались вместе и не оставим никого из вас. Если никто больше не хочет ничего сказать…

Не особо воодушевлённые ребята понемногу покидают Выручай-комнату. Кажется, некоторые из них вообще не поняли, зачем приходили. Потому что поддержка — это хорошо, но учиться выражать её словами, а не действиями пока ещё — тоже в некотором роде искусство.

Луна ждёт. Сидит на своей подушке и ждёт до тех пор, пока в комнате не остаются только они двое. Потому что это всё так чертовски странно, и намного проще было бы поговорить об этом с Невиллом или с Джинни. Но только Гарри и Рон могут понять силу этого желания.

 — Ты что-то хотела? — спрашивает он, не поворачиваясь. Это звучит не грубо, скорее устало.

 — У меня есть кое-что, — Луна сразу вытаскивает книгу из сумки, и с ветхой обложки на пол сыплется какая-то шелуха. — Только выслушай меня до конца, ладно?



3.

Школу больше не контролируют так, как в прошлом году. Но Гарри, выходя из Выручай-комнаты, всё равно на любой шорох оглядывается — даже несмотря на то, что идёт под мантией. Дорога давно знакома, потому что они бегали этим путём весь прошлый год; чуть ли не с закрытыми глазами можно идти. И он пошёл бы, если бы возле очередного поворота — чуть-чуть не доходя до портрета Полной Дамы — из-за угла не выходит сам директор собственной персоной. Что ему только тут понадобилось.

Дамблдора мантией не обманешь. Он смотрит так, как будто её и нет вовсе, и Гарри обречённо стаскивает капюшон с головы. Дамблдор — это Дамблдор. Баллы он не снимет. Но наверняка втащит во что-нибудь, из чего потом так просто не выкарабкаешься.

Они идут по школе несколько медленнее, чем когда Гарри шёл один. Мантию он сразу же заталкивает в карман, чтобы случайно не продемонстрировать её кому-нибудь из преподавателей, если вдруг встретятся. Впрочем, сейчас это было бы даже немного приятно — когда идёшь после отбоя с директором, никто не будет на тебя ругаться. И баллы никто не снимет, если вдруг увидит.

В директорском кабинете почти темно — только несколько свечей горит. Дамблдор садится в кресло, опираясь одной рукой, и это выглядит ужасно нелепо. Другая кисть прикрыта рукавом почти полностью, видно только почерневшие и высохшие кончики пальцев; зрелище чертовски неприятное, и Гарри не решается спрашивать. Всё равно директор наверняка не ответит.

— О чём вы хотели поговорить, сэр?

— Возможно, извиниться за твоё назначение, — мягко улыбается Дамблдор, как будто говорит о каком-то немного смешном и совершенно обычном событии. — Мистер Уизли, как ты понимаешь, сейчас сам не свой и обязанности старосты выполнять не сможет, а кроме тебя у меня нет подходящей кандидатуры. Надеюсь, моё решение не скажется на отношении однокурсников к тебе?

Гарри молча пожимает плечами.

— А как тебе Гораций?

— Я ещё не общался с ним, — осторожно отвечает Гарри, ёжась под острым взглядом директора. — Уроки у нас только завтра, а в Большом зале мы не сталкивались.

— А жаль. Мне кажется, вы бы могли друг друга заинтересовать. У него большой опыт преподавания, а ты мог бы стать интересным экземпляром в его коллекции знаменитостей…

Он снова пожимает плечами. Трактовать это можно, в принципе, и как согласие тоже. Что угодно, только бы поскорее вернуться в гриффиндорскую гостиную. Просто потому что этот фальшиво-добродушный тон и седая борода уже достаточно давно начали смертельно раздражать.

***

Ты много говоришь с Сириусом. Иногда, кажется, слишком много. Как будто навёрстываешь упущенное. Особенно если учесть, что после Министерства и непродолжительной войны с тётей и дядей тебя всё-таки отпускают (впрочем, они даже рады) жить на площадь Гриммо; ты сваливаешь из дома сразу же, даже не успев как следует обрадоваться и напрочь игнорируя уверения Дамблдора и Ордена в целом. А крёстный, вообще-то, и не против болтовни.

Сначала он долго ругает тебя за зеркало. И что ты не связался с ним через это зеркало, а полез в Министерство. И что Волдеморт может диктовать тебе сны. А на его ругань ты даже не злишься. Потому что Сириус ругается из-за того, что волнуется за тебя. По-настоящему. Раньше ты думал, что сильнее, чем Рон с Гермионой, никто и никогда не будет за тебя переживать.

Потом разговоры постепенно переходят к… ну, к родителям и вообще. И ты с каким-то странным тёплым чувством в груди узнаёшь, что папа был лучшим охотником в команде. А мама сначала очень ругалась с ним из-за Снейпа, а потом вдруг… Сириус со смехом говорит, каким изначально был Орден Феникса и как он для них, едва ли выпускников, казался вообще почти игрой. Сначала. И оно всё такое правильное, как будто ты эти рассказы уже сто лет слушаешь. Как рассказы тёти Петуньи о детстве Дадли на семейных праздниках.

Сириус скучает по папе. И по маме тоже. И даже, может быть, сильнее, чем ты. Потому что он-то знал их много лет. И тебе вдруг становится немножко легче, потому что в полной мере осознаёшь, что не ты один понимаешь, каково это. И потому что Сириус рядом. Дома. Ты считаешь этот дом и своим тоже, несмотря на то, что это ещё и штаб Ордена.

Между прочим, Тонкс и близнецы — единственные из Ордена, кто поддерживает твоё решение переехать. Остальные, даже профессор Люпин, считают, что это глупо и неправильно. Просто Дамблдор так сказал. И про кровь, и про защиту. А ты слышал это сто раз, и вот сейчас тебе отчаянно хочется на них наорать. Потому что Сириуса чуть не убили, а ты провёл с ним так мало времени, и как они только не понимают.

Люпин вроде бы понимает. И Сириусу он рад едва ли не так же сильно, как ты. Но всё равно на любые вопросы отделывается чем-то невнятным. И ссылается на Дамблдора. И ты стоишь в тёмном пыльном коридоре, пока Сириус с миссис Уизли привычно переругиваются на кухне — потому что почти все они считают, что тебе так лучше. Ничего не знать.

Зато Сириус так не считает. Поэтому поздно вечером, когда члены Ордена расходятся, он сажает тебя на стул перед собой и долго и вдумчиво на тебя смотрит. Как будто решает, говорить всё-таки или нет. А потом вываливает всё, что не рассказали тебе в прошлом году — и про то, что Орден почти ни фига не может сейчас, хоть все и создают впечатление, что это не так. И про то, что Снейп, оказывается, вполне терпим, когда не брызжет ядом во все стороны слишком явно. И про людей, которых не смогли спасти. Про разрушения. Про какие-то туманные намёки Дамблдора на то, что Волдеморта так просто не убить вовсе не из-за его силы.

И несмотря на то, что Орден первым и безоговорочно поверил твоим словам о воскресшем Волдеморте, тебя снова начинает разбирать злость. Потому что много лет назад никто из них — взрослых опытных авроров — не смог этого предсказать и предотвратить.

***

 — Ты бы знал, как тяжело мне было уговорить Горация Слизнорта вернуться в Хогвартс, — тем временем говорит ничего не подозревающий директор. — Он согласился только потому, что я пообещал ему твоё присутствие на общем ужине. Конечно, не совсем честно было давать подобные обещания, но я надеюсь, что ты найдёшь время, мой мальчик.

 — Я постараюсь, — равнодушно обещает он. — Просто квиддич и вообще…

Нельзя не понимать, как им всем сейчас хочется ходить по ужинам. В смысле — вообще никак. Но если сейчас отказаться прямо, то Дамблдор наверняка надавит. А сил отбиваться уже нет.

 — Буду очень рад, — снова улыбается директор и без паузы продолжает: — А теперь тебе лучше пойти в гостиную. Будет не очень хорошо, если ты не успеешь выспаться к утру.

Когда Гарри наконец выходит в ночную темноту Хогвартса, ему кажется, что он только что снова оторвался от дракона.

"Сказки, рассказанные перед сном профессором Зельеварения Северусом Снейпом"