Двое за моей спиной

Автор: Nicoletta Flamel
Бета:нет
Рейтинг:PG-13
Пейринг:Анджелина Джонсон/Фред Уизли, Джордж Уизли/Анджелина Джонсон, Молли Уизли и остальные
Жанр:Drama
Отказ:
Вызов:Winter Temporary Fandom Combat 2017
Цикл:Лисье счастье [5]
Аннотация:"Однажды ко мне прилетело счастье – скомканным клочком пергамента в лоб:
«Анджелина, пойдёшь со мною на бал?» Тогда я не знала, что это счастье, но непроизвольно кивнула. Разве можно было отказать обаятельной улыбке Фреда Уизли? Моя бабушка всегда говорила: «Бери то, что судьба посылает в руки. Нужно оно тебе или нет, разберёшься потом»."
Комментарии:Примечание 1:Ибежи (или Божественные Близнецы Таэбо и Каинде), папа Легба, барон Самеди - персонажи вудуисткой мифологии;
Примечание 2:"Магия работает" - это песня, которая исполнялась Ведуньями на Святочном балу в Хогватсе
Каталог:Пост-Хогвартс, Книги 1-7, Второстепенные персонажи
Предупреждения:Tекст не требует предупреждений
Статус:Закончен
Выложен:2017-08-26 08:33:03
  просмотреть/оставить комментарии


Глава 1.

Анджелина

Однажды ко мне прилетело счастье — скомканным клочком пергамента в лоб:«Анджелина, пойдёшь со мною на бал?»

Тогда я не знала, что это счастье, но непроизвольно кивнула. Разве можно было отказать обаятельной улыбке Фреда Уизли? Моя бабушка всегда говорила: «Бери то, что судьба посылает в руки. Нужно оно тебе или нет, разберёшься потом».

Фред Уизли. Голубые глаза сощурены в вечной усмешке: рассмеяться до того, как маленькая проблема обернётся большой бедой, превратить её в шутку, а потом, глядишь, пронесёт. Может быть, поэтому несчастья обходили его стороной, отскакивали от него, словно ревущий бладжер от верной биты.

Фред улыбался даже тогда, когда бладжер не промазал, в мелкую крошку раздробив ему кости на левой руке.

— Смотрите все! — взывал он. — Мою руку уже не спасти! Вместо неё мне прирастят железный крюк! Капитан Фред Уизли, капитан Крюк, гроза ветров и квиддичных полей — вот как будете меня называть вы, сухопутные земные бродяги!

Его даже не пришлось вести: гордой походкой заправского пирата он прошествовал в больничное крыло под аплодисменты восторженных первокурсников. Помощь потребовалась Джорджу.

— Одному — Костерост и неделя под моим присмотром, у другого — болевой шок, — определила мадам Помфри.

— Обойдёшься без крюка, братишка, — съязвил Джордж.

— Сам с ног не упади, неженка. Не забывай, что пострадавший — я.

— Вы ещё подеритесь, глупые мальчишки, — вырвалось у меня.

— Отличная мысль! Если милая Джелли изволит, я вызову этого негодяя на дуэль.

— Во славу прекрасной Шоколадки.

Chocolate Jelly (Шоколадное Желе) — прозвище, которое намертво приклеилось ко мне благодаря острым язычкам близнецов. Фред звал меня Джелли, и это звучало ещё куда ни шло — почти как производное от имени. Джордж ограничивался Шоколадкой, говорил, что терпеть не может желе: оно, мол, скользкое и трясётся. Но различать их я научилась намного раньше: манера игры в квиддич, как почерк, у каждого своя. Фред был чуть сильнее, Джордж — чуть быстрее, а вместе они составляли идеальную пару загонщиков. Во время матча мне дышалось спокойнее, леталось легче, если я знала, что хотя бы один из них прикрывает мне спину. Меня боялись равенкловцы; увидев мяч в моих руках, обречённо расступались хаффлпаффцы; только слизеринцы пытались яростно сопротивляться, но всё равно самые свои лучшие, самые отчаянные голы я забила только благодаря поддержке близнецов.

Я никогда не делила между ними свою привязанность. Вне матчей и тренировок мы почти не общались. Некоторое время я встречалась с Ли Харпером, и во время финала со слизеринцами удостоилась от него прозвища «Чёрная молния Гриффиндора». Но с ним было скучно, он и в жизни говорил так, словно комментировал матч, ни на секунду не умолкая. Несколько торопливых поцелуев на лестнице, ведущей в башню Гриффиндора, — это всё, на что меня хватило в романтических отношениях с Ли. Мы расстались друзьями. У меня всегда хорошо получалось дружить с мальчишками.

Я и к Фреду в больничное крыло забежала как друг. А он отчего-то обрадовался. Про руку пошутил, предложил делать ставки, срастутся кости или нет.

— Больно тебе? — спросила.

Ответил:
— Щекотно. — И рассмеялся заразительно, словно его и вправду щекотали под повязкой.

А Джордж всю неделю пропускал тренировки. Сидел на трибуне, наблюдал, как Оливер нас по полю гоняет. Мне бабушка про куклы рассказывала, которые у неё на родине колдуны делают, когда человека хотят извести. Я, когда мимо Джорджа пролетала, подумала ещё: как сильно несчастье Фреда на нём отразилось, словно Фред и есть кукла, подобие брата. Или наоборот. Ударь по одному из них, а больно будет обоим.

После тренировки рассказала об этом Джорджу, думала, посмеёмся вместе и забудем. Глупость ведь, правда? Страшилка на ночь, не больше. А он губы скривил в усмешке, но было видно: не до веселья ему.

— У нас с Фредом с детства так. Я нос разобью, он с дерева упадёт, а ревём вместе. Стыдно сказать, я чуть с метлы не грохнулся, когда Фреда бладжером садануло. В глазах темно, рука не гнётся. Да ты не бойся, прошло уже всё.

— Я и не боюсь, мне просто любопытно. Хорошие чувства вы тоже пополам делите?

— Не бойся, Шоколадка, — внезапно развеселился Джордж. — Если у Фреда что с тобой выйдет, я примазываться не стану. Однако вынужден тебя огорчить. Мы ещё в детстве решили, что любови крутить будем только с близняшками. С сестрёнками Патил, например. Так гораздо эффектнее смотрится со стороны.

— Больно надо, — фыркнула я в ответ.

На том разговор и закончился. А потом Фред из больничного крыла вышел.

И…
«Анджелина, пойдёшь со мною на бал?»

Не хотела идти, но отговориться было нечем. Ну, не подготовкой же к весенним экзаменам, в самом деле, — никто бы мне не поверил: ни Фред, ни Джордж. Ведь из-за Турнира Трёх Волшебников даже квиддич отменили, не говоря уже о проверочных работах. И если бы не маниакальная страсть к самодисциплине, которая обуяла Вуда, то не было бы ничего: ни тренировок, ни бладжера, ни сломанной руки Фреда. А с другой стороны если посмотреть, будто я в приглашениях купаюсь. Дружба с мальчишками — это палка о двух концах: рано или поздно становишься для них кем-то вроде «своего парня», которому можно даже пожаловаться на «дур-девчонок», потому что за девчонку тебя не считают.

— Пойду, — киваю.

Хорошо, что темнокожие не краснеют.

А тут и Джордж подмигивает: а со мной, мол, пойдёшь?

Это у них, видимо, прикол такой новый.

— И с тобой пойду.

Не плакать же мне, в самом деле.

Снейп за кафедрой хмурится, а близнецам хоть бы что. Второй запиской в меня запустили: «Мы отлично повеселимся втроём, Джонсон. Кстати, у тебя точно нет сестры-двойняшки, а то Патил всех разобрали?»

Психи рыжие, что с них взять?

Впрочем, к приглашению оба отнеслись ответственно. Я даже не ожидала. В праздничный вечер спровадила соседок вниз, думала, почитаю тихонько, пока все танцуют, а к банкету подтянусь. Даже платье не приготовила. Девчонки говорили, что зря, только хороша я была бы со своими широченными плечами в декольтированном бальном наряде. Спорт, он, знаете ли, на фигуру не всегда хорошо влияет. Так что джинсов и узорчатой туники-дашик мне для наряда вполне хватило. На голову ещё платок в тон повяжу, чтобы волосы в лицо не лезли. И бусы с браслетами, бабушкины любимые, безумных расцветок, — куда же без них? Такую пестроту на занятия не поносишь, на метле в ней не полетаешь.

А тут — повод.

Бал.

Но только книжку раскрыла, слышу: скребутся в дверь.

Фред и Джордж, оба.

Волосы зализаны на пробор, костюмчики одинаковые. Даже платки носовые из нагрудных кармашков торчат: зелёный у Фреда, синий у Джорджа.

— Мы за тобой, — говорят.

— Там уже всё началось, — говорят.

И смешно, и грустно.

— Как я с вами танцевать буду? — спрашиваю. — Хоровод вокруг ёлки водить?

— А мы всё продумали. И даже танцы расписали. Смотри.

Смотрю. И в самом деле: бальная книжечка имени Анджелины Джонсон. А в ней меленькими буковками вся классическая программа расписана — начиная с вальса.

— Первым с тобой танцует Фред. Он всегда везде первым успевает: родился на пять минут раньше, тебя пригласить успел, — объясняет мне Джордж уже на лестнице.

— Просто я не такой тормоз, как некоторые, — подмигивает брату Фред и, как заправский ухажёр, берёт меня под локоток.

— А белый танец? — ехидничаю я. — Он нечётный вроде?

— Мы всё продумали, — отвечает Джордж. — На белый танец пригласи того, с кем не собираешься сегодня целоваться… ну, в качестве утешения…

И — кубарем укатывается вперёд, мешая моему подзатыльнику достичь желаемой цели.

— Твоя идея? — поворачиваюсь к Фреду.

— Упаси Мерлин! — делает честные глаза тот.

Слишком честные.

Вот обормоты, даже злиться на них у меня не получается.

Уже у двери Большого зала спохватываюсь.

— Фред, — шепчу трагическим голосом. — На мне джинсы. Я не могу танцевать в них вальс!

— Ты не могла бы танцевать без ног, — ухмыляется он. — А комплименты твоей экзотической внешности братец потом с бумажки зачитает. И ясноокая, и буйнокудрая — полчаса из словаря выписывал. Так что джинсы тут ничего не меняют. Нет круче блюда на столе, чем Шоколадное Желе!

С этими словами Фред буквально втаскивает меня в зал.

Наша пара вступает в числе первых.

Фред танцует неплохо. А то, что сосредоточенно бормочет под нос «и раз — и два — и три», так это даже на пользу: я тоже не сбиваюсь с такта. У нас получается даже лучше, чем у большинства однокурсников. Краем глаза вижу, как знаменитый Гарри Поттер сосредоточенно топчется по краю накидки одной из сестёр Патил. Не повезло ей, бедняжке.

Пока мы танцуем, Джордж успевает занять угловой столик — на троих. Даже грог приносит. Две глиняных кружки — мне и Фреду. Говорит, что свою порцию выпил ещё по дороге:

— Вкуснотища! Два раза возвращался!

— Не урони Джелли посреди менуэта, — сурово напутствует его Фред, передавая меня, что называется, с рук на руки.

— Менуэта? Вы что, все танцы выучили? — ужасаюсь я.

— Ровно по половине, — Джордж тащит меня в середину зала. — Про список комплиментов ты уже в курсе?

— Буйнокудрая?

— Это если не касаться других, более аппетитных частей тела, — с видом опытного ловеласа щурится он. — Грудь, конечно, размером не вышла, зато…

— Уши оборву, — сладко улыбаюсь я.

— Тогда на кудрях и закончим. Но списочек я тебе отдам. Зря, что ли, старался?

Менуэт мне даётся тяжелее вальса. Я-то, в отличие от близнецов, не готовилась. Ну, потоптались немного, иногда даже в такт музыке, сошлись — разошлись — обменялись партнёрами.

— Ты великолепна, о пышнобёдрая! — томно шепчет мне Джордж, когда кто-то из болгар возвращает меня ему. — Я даже возревновал тебя к этому дикарю.

В отместку наступаю ему на ногу. Потом — на вторую. Наступила бы на обе сразу, но музыка закончилась. Джордж, демонстративно хромая, ведёт меня на место.

— Пиналась? — сочувствует Фред.

Остаток официального вечера мы развлекаемся тем, что сидим за столом, поедая сладости, за которыми бегаем поочерёдно с Фредом. Джордж, сказавшись обезножевшим, требует птичьего молока и трюфелей, но довольствуется порцией торта.

— В следующий раз на язык ему наступи, — шепчет мне на ухо Фред. — Тогда не придётся за вторым куском бегать.

Предлагаю Джорджа заступефаить, чтобы не мучился. Мгновенно излечившись, он идёт за добавкой сам.

Когда зал взрывается первыми аккордами песни «Магия работает», я объявляю белый танец, хватаю обоих близнецов за руки и вытаскиваю на танцпол. Они явно ожидали от меня чего-то подобного, во всяком случае, ни тени разочарования не мелькает на их веснушчатых хитрых физиономиях.

Танцуй твой последний танец
Это твой последний шанс
Побыть с любимой
Ты знаешь, что ждал достаточно долго


Мы и в самом деле водим медленный хоровод, запрокинув головы в иллюзорное звёздное небо. Потолок Большого зала сияет всеми созвездиями северного полушария сразу. Никакая цветомузыка не в силах приглушить его света. Слева от меня — Фред, справа — Джордж, или наоборот, не важно, потому что я не смотрю на них, я не смотрю ни на что, кроме неба. Мне хорошо.

Поверь, магия работает
Не бойся, больно не будет
Не позволь волшебству умереть
И там ответ
Только взгляни в её глаза


В моих глазах нет ответа. Но никто его и не ждёт.

Когда последние звуки бархатного голоса Мирона Вогтэйла растворяются в глубине Млечного Пути, я всё ещё держу братьев за руки.
Фред высвобождается первым. Смотрю на него и вскрикиваю испуганно: так странно подсвечено его лицо. Если бы не ощущение тепла в пустой ладони, то я могла бы поклясться, что танцевала с призраком. Маггловские прожекторы на некоторое время застывают, высветив фигуры братьев: Фред — в синем луче света, Джордж — в жёлтом.

И я посредине — дурацким шоколадным желе.

Мостом между сумраком и светом.

— Больно, между прочим, — шипит Джордж. — Ты мне пальцы сломаешь.

Я понимаю, что изо всех сил вцепилась в его ладонь.

— Извини.

Джордж трясёт в воздухе рукой, изображая страдание.

— Ну, прости, пожалуйста.

В зале включается свет, я вижу на его запястье красные следы от моих пальцев и смущаюсь ещё больше.

Мирон Вогтэйл кричит в микрофон, чтобы никто не смел расходиться, пока музыканты промочат горло рождественским пуншем. Зал взрывается радостными возгласами.

— Джелли больше не наливать! — восклицает Фред. — Слышишь, братец, иначе она тебя искалечит.

Я боюсь смотреть ему в лицо. Но когда преодолеваю страх, вижу, что морок рассеялся.

— Я и вправду пойду, голова кружится. Признавайтесь, что подмешали?

— Зелье приворотное! — это братья говорят хором, в оба моих уха, подхватывая меня с двух сторон.

Потому что я, кажется, падаю.

Кому рассказать — засмеют. Чёрная Молния Гриффиндора теряет сознание на Святочном балу. Но, похоже, никто этого не заметил.
И в чувство меня привели быстро. Двойным Агуаменти. Ни одной сухой нитки не осталось.

На том, собственно, для меня бал и закончился.

Фред с Джорджем, отпуская нервные шуточки на тему впечатлительных темнокожих девиц, сопроводили меня до порога комнаты.
Хором, громко, отчётливо и по слогам, сокрушаясь о своей крайней деликатности, решили не напоминать про прощальный поцелуй.

В результате были выстроены в ряд и поцелованы.

В обе щёки.

Каждый.

Только чтобы под дверью не завывали.

Перед тем как рухнуть под одеяло, снимаю с себя мокрую одежду. Бормочу под нос считалочку, которой меня научила бабушка.

Папа Легба, Эшу строгий, на замок закрой дороги, чтобы никакое зло в мир живых не заползло.

Там ещё дальше было несколько строчек, но позабылись за давностью.

Глупость, конечно. Суеверие. Но на душе становится мне легко. «Может быть, и вправду пронесёт», — думаю, засыпая.

Далеко-далеко на грани сознания раздаётся бряцанье невидимых ключей. Я ещё не знаю, что пути наших судеб начинают сплетаться в немыслимый узор.

Молли

Дети мои, дети. Плоть от плоти, кровь от крови моей.

Каждый из вас зачат в любви и в любви рождён.

Пусть вы часто видите меня растрёпанной ворчащей домохозяйкой, но когда-нибудь я соберу вас за столом и расскажу о своей любви. Я уже это делаю. Утренней овсянкой (и не кривись мне тут, Джордж!), овощным рагу (да, это именно тушёная морковь с баклажанами, Фред, и чтобы съел всё до последнего кусочка!), подогретым козьим молоком для Джинни и Рона, каждым заштопанным чулком и каждой свежевыглаженной сорочкой я говорю вам: я люблю вас.

И лишь одного человека на свете я люблю больше — вашего отца. Потому что так и должно быть. Потому что иначе не было бы никого из вас. Вы поймёте меня, когда станете взрослыми, а это произойдёт скоро… быстрее, чем мне хотелось бы, быстрее, чем я буду готова отпустить вас в вашу собственную жизнь.

За Билла и Чарли я почти не боюсь. Они смелые и сильные, старшие мои сыновья. Один взял мою гордость, другой — мою отвагу. Ни одно из этих двух качеств не могло помочь Молли Уизли, урождённой Пруэтт, в той жизни, которую она для себя выбрала. Потому что я — бывшая лучшая ученица курса, достаточно сильная чистокровная ведьма из древнего рода, — променяла все свои сомнительные достоинства на одно-единственное маленькое счастье — быть женой для мужа и матерью для детей. Жалею ли я? Уже — нет. Потому что смотрю на Перси, третьего своего сына, и вижу в нём свою амбициозность и свой эгоизм. Он уже несчастен, мой мальчик. Он хочет быть кем-то: Биллом, Чарли, министром магии, — но не самим собой.

Рону досталась моя верность. Малышка Джинни — моя душа. А что осталось близнецам — детям, зачатым в августовскую ночь Лугнасада, в пламени внезапно вспыхнувшей супружеской страсти? Может быть, моё веселье и мой смех? Но почему у них на двоих — одно лицо? И даже в мыслях я говорю про них «Фред-Джордж», не деля на Джорджа и Фреда. В роду Пруэттов было много близнецов, взять хотя бы моих братьев. Но Гидеон и Фабиан были похожи лишь внешне, различаясь характерами даже в мелочах. Один любил солёное, другой — сладкое; на завтрак один наливал в чашку кофе, другой — крепкий чай со сливками. Одному легче давались точные науки, другой был мечтателем и лентяем. А когда я смотрю на своих сыновей, то всё чаще не могу различить их.

Фред родился в последние минуты марта, Джордж — уже в апреле. И эта тонкая, незримая, придуманная мной грань — единственное, что их разделяет. В детстве они спали на одной кровати, крепко взявшись за руки, и даже любить умудрялись одно и то же: книгу, игрушку, подобранного в деревне грачонка. Я боялась, что однажды братья рассорятся из-за очередного увлечения, но у них как-то получалось совмещать. Полкниги читал Фред, другую половину — Джордж, и перед сном они пересказывали друг другу содержание. Игрушка чаще всего ломалась ровно пополам. А грачонок с вылеченным крылом бодро упархивал на волю.

Но когда они пригласили в гости свою подружку, я забеспокоилась всерьёз.

— Мама, познакомься, это — Анджелина.

Высокая темнокожая девочка (её можно было бы принять за мальчишку, если бы не копна чёрных косичек, разбросанная по плечам) в смущении замерла на пороге, а мои сыновья (где Фред? где Джордж?) маячили у неё за спиной, словно не решаясь насильно втолкнуть внутрь.

— Она учится в Хогвартсе. И танцевала с нами на Святочном балу. Мы…

— Мы дружим, — улыбнулась Анджелина. — Я и эти обормо… — она поспешила исправиться: — Я и ваши сыновья.

— Проходи, не стесняйся. — Я широко развела руками, испачканными в тесте. — Иногда, конечно, Нора напоминает клинику для душевнобольных, но мы всегда рады гостям.

— Маменька хочет сказать…

Это, наверное, Фред.

— …что в нашем дурдоме сумасшествие передаётся воздушно-капельным путём.

— Так что если она соберётся на тебя чихнуть, а чихает мама громко и со вкусом, прячься в камин…

…или это — Фред?

— Кыш, бездельники! — машу на них полотенцем. — Шли бы лучше отцу помогать. Он ветки в саду обрезает.

Сыновья выказывают крайнюю степень готовности — помогать, обрезать, жечь, крушить, ломать, — и якобы испуг перед материнским гневом. Их гримасы получаются весьма убедительными. Прежде чем аппарировать, они ободрительно хлопают подружку по плечу. Один — по правому, другой — по левому. Одновременно.

— А ты проходи, девочка. Как там, говоришь, тебя зовут?

— Анджелина. — Её улыбка ослепительно сверкает на фоне тёмной кожи. — Может, я смогу чем-нибудь вам помочь?

— Отдыхай. Я сейчас поставлю хлеб, и мы поговорим. Хочешь кусочек кекса?

— Спасибо. Джордж говорит, у вас самая лучшая выпечка на континенте. А Фред не согласен.

— Неужели?

— Да, он утверждает, что ваши пироги — самое вкусное, что ему доводилось пробовать по обе стороны экватора.

— Допустим, — говорю я. Если эта Анджелина пытается ко мне подольститься, у неё это неплохо получается. — Правда, он практически нигде не бывал. Мы редко куда-нибудь выбираемся. Вот разве что в прошлом году в Египет летали…

Мы пьём чай, беседуем. О том же Египте, например. Анджелина там, оказывается, бывала. А её бабушка родом из Нигерии и до сих пор не может смириться с холодным и сырым английским климатом.

— Она тоже волшебница? — спрашиваю я.

— Не совсем. — Анджелина отводит взгляд и начинает рассказывать уже о другом.

Бедная девочка, наверняка её бабушка — маггла. Нужно будет при случае упомянуть, что наша семья доброжелательно относится к магглорождённым.

А пока я с интересом слушаю её. Обычно друзья моих детей разбегаются по дому со скоростью пикси: то ли смущаются меня, то ли боятся, то ли просто не обращают внимания на маму-домохозяйку. Анджелина рассказывает с лёгким юмором: про бабушкину этническую лавку в туристическом районе Лондона, про своё детство, про квиддич. Потом — внимательно слушает меня, хвалит мою стряпню. Даже рецепт содового хлеба спросила, сказала, что бабушке он обязательно понравится.

Потом опять близнецы прибежали. Схватили подружку и умчали из кухни — только кончики её чёрных косичек по воздуху мелькнули. Упырём пугать будут, это понятно. Потом наверняка потащат в сад — садовых гномов червяками кормить. Может, и вправду зря я беспокоюсь? С девушками, которых любят, так не поступают.

А с другой стороны, что я знаю о тех, кого любят или не любят мои сыновья?

Джордж

Зашибись!

Фред-приём-приём-это-я-Джордж.

Нет, не слышит.

А Жаба заблокировала все известные входы-выходы: заклятий на них навертела — жуть! Карту бы нам — ту самую, что Поттеру отдали. Продали, считай. Он нам за неё потом все денежки отдал, заработанные на Турнире Трёх Волшебников. Да и мы тогда немало на тотализаторе получили. Но деньгами этими сейчас хоть подотрись. Карта была бы нужнее.

Началось всё с того, что решили мы Шоколадку подкараулить после тренировки. Она сейчас капитан квиддичной команды — первая девчонка за много лет, единственная, кого рекомендовал Вуд на своё место. Жалко, нас с Фредом и Гарричку свет Поттера от квиддича отстранили — в наказание, не то бы мы вчетвером такого на поле наворотили — только держись.

Пришлось Шоколадке новый состав набирать. Заважничала, власть почувствовала, с нами общаться перестала. Времени, говорит, нет. Ну, Фред и предложил разыграть её по-дружески: закинуть по жабокексу в рот, а когда позеленеем и бородавками покроемся, на Шоколадку из-за угла выпрыгнуть. «Бу!», мол, и никаких гвоздей.

Но только мы за портьерами спрятались, как слышим «цок-цок-цок». Знаменитый звук, так только Жаба цокать может. Амбридж которая. И встала, главное, посреди коридора. Опять кого-то вынюхивает. Минуту стоит, две. Головой по сторонам вертит, глазюки пучит. Ей никакой жабокекс не нужен, жаба и есть. Добавить бы бородавок с прозеленью — и в болото, только чтобы от Хогвартса подальше.

Фред за второй портьерой притаился — тише мыши. Не то чтобы мы с ним Жабу боялись, но она если не на нас, так на факультете отыграется, первогодков жалко.

А вот и Анджелиночка с тренировки идёт, зайка наша шоколадная. В коридоре полумрак, но с недавних пор я её издалека замечаю. Да и форма (алое с белым) светится ярким пятном, где уж тут пропустить?

Жаба тоже не пропустила. «Мисс Джонсон», — позвала, схватила за локоток и давай на ухо что-то тихо наквакивать. Квакает, значит, квакает. Ни слова издалека не разобрать. А Шоколадка наша вдруг как закричит:

— Вы лжёте!

— Лгу? — ласково переспрашивает её Жаба. — Девочка моя, ты мало знаешь о лжи. Пойдём, договорим в моём кабинете.

И чудится мне за ласковым Жабьим тоном разное: раздражение, злоба, зависть. Попала наша Шоколадка под раздачу. А как спасать — непонятно.

Пока я раздумывал, увела она Шоколадку. Небось, теперь до поздней ночи нотации читать будет. Обломались мы с розыгрышем. Но на сердце всё равно неспокойно, будто вот-вот — и беда.

Фред из-за портьеры вывалился.

— Дебилы мы, Джо. Нужно было раньше выскочить, чтобы нас ругали.

— Не боись. Ну, отчитает она Шоколадку. Ну, тренировки запретит.

— А если с поста капитана снимет? Нас-то с Поттером вышвырнула из команды — и не поморщилась. Джинни теперь вместо ловца летает. А кто вместо нас — сказать стыдно.

— Тихо! Идёт кто-то.

Спрятались мы за портьеры обратно: комендантский час, будь он неладен. А по коридору мелкий Малфой чешет, важный весь — как-никак глава добровольной дружины, Жабий прихвостень. Ну, мы с Фредом, не сговариваясь, по жабокексу в рот, подождали, пока Драконыш с нами сравняется, — и квакнули с двух сторон. Хорошо квакнули, громко. Бедняга чуть в панталончики не наложил (или что там эти аристократы вместо трусов носят), а драпал так, что одно загляденье.

Поржали мы с Фредом, вслед поулюлюкали да и в башню пошли. Завтра с утра снейпопары, будь они неладны. Нужно хотя бы конспект полистать. А то если нас из Хогвартса без диплома выгонят, мама не переживёт. Ну, переживёт, конечно, куда денется, и денег у нас теперь куча, магазин приколов можно открыть, как мечтали. Но ведь мама всё-таки.

Почти у самого входа в башню Фред внезапно остановился.

— Я тебя догоню, — говорит.

— Ты куда это на ночь глядя?

— Хочу под дверью послушать, что там с Джелли творится.

— Я с тобой.

— Нет, я один пойду. Заодно на кухню загляну, печенья у домовиков раздобуду, пожуём перед сном, — и почти бегом за угол поворачивает, чтобы, значит, я не догнал.

Я мог бы догнать, да раздумал. В последнее время Фред часто от меня убегает, по поводу и без. Девчонку, что ли, на стороне завёл. Хотя нет, про девчонку бы рассказал. Всегда до этого рассказывал — даже про то, как с Кэти Белл на четвёртом курсе целовался. Впрочем, у меня тоже с Алисией шуры-муры были. Ничего серьёзного — несколько прогулок под луной, за ручки подержались, пообжимались слегка. Наскучила мне её болтовня.

Вот Шоколадка — другое дело. Не девчонка, а самый настоящий друг. Про всякие глупости типа маникюра-шманикюра не болтает. И сливочного пива с ней на Астрономической башне попить можно, и про квиддич поговорить.

Заглядываю в гостиную, здороваюсь с народом. «Привет, Фред!», «Привет, Джордж!» — слышу в ответ. Это они мне на всякий случай, а то мало ли кем окажусь.

В углу Ронни шепчется с мрачным Поттером. Рядом Гермиоша с книжкой. Однокурснички мои с конспектами в обнимку сидят, друг у друга снейполекции переписывают. Это те, которые на зелья ходят. Остальные у камина на ковре развалились: у кого-то вообще первой пары нет, а кто-то к Спраут или Флитвику идёт: в отличие от Снейпа, те не лютуют.

Повертелся я у входа и шмыгнул наружу.

Скучно.

Без Фреда скучно.

Решил, пойду брату навстречу.

Спрыгал вниз по ступенькам — и зачем только поднимался. Но в сторону преподавательского крыла не пошёл. Ноги не понесли.

Опомнился в галерее, которая в Астрономическую башню ведёт. Посмеялся сам над собой голосом Фреда: ай да Джо, ай да романтик, на звёзды его посмотреть потянуло. Потом подумал: если я сюда забрёл, значит, и Фред здесь скоро появится. У нас так уже было не раз. Поднимусь, подожду. Заодно проверю, действует ли ещё.

Поднялся. Звёзды осенние — колючие, огромные, с кулак величиной. Холодно. Слышу: плачет кто-то за колонной. Я туда палочкой посветил.

Мать моя Молли Уизли! Впрочем, откуда ей там взяться, это я так, от неожиданности: Шоколадка рыдает. Я её плачущей не видел никогда, даже на сопливом первом курсе, когда по статусу положено. Мол, учителя злые, в школе страшно, домой на ручки хочу. А тут — взахлёб. Я перепугался даже.

— Шоколадка, — позвал.

— Фред? — Она подняла голову.

— Нет. Джордж. Что случилось? Сильно тебя Жаба допекла?

Про «допекла» само с языка соскочило. Думаю, сейчас на меня Шоколадка вскинется, начнёт выяснять, как про Амбридж узнал. Нас-то с Фредом в той галерее и быть не должно было. Но она ничего не сказала, только широким рукавом квиддичной формы лицо вытерла.

— Не смотри на меня, — просит.

А лицо в свете Люмоса несчастное-несчастное.

Я поближе подошёл:

— Вот дерьмо!

Тонкие косички Шоколадки были обрезаны кое-как, словно тупыми ножницами кромсали: справа длиннее, слева вообще чуть ли не под корень.

— Это Жаба тебя так?

— Ага.

— За что? — Я сел рядом.

— За причёску. Хожу, сказала, неподобающе. И что теперь другие законы в школе будут, что Дамблдор проворовался и удрал, чтобы в Азкабан не упекли. И ещё кучу гадостей наговорила. — Шоколадка всхлипнула. — Я ей и ответила, что она лжёт. А она сказала, что я… И… вот…

— Не плачь!

Я не знал, как утешают капитанов сборной по квиддичу, не знал, как успокоить Чёрную Молнию Гриффиндора, внезапно оказавшуюся испуганной и обиженной девчонкой. Но я видел, как Чарли утешал Джин, когда та падала и разбивала коленку.

Я обнял Шоколадку. Она уткнулась носом в мой свитер, её плечи вздрагивали под моей рукой. Моё сердце на миг замерло, а потом с удвоенной силой заколотилось о грудную клетку.

— Не плачь, маленькая, — сказал я.

И — встретился глазами с Фредом.

Он всё-таки пришёл на эту клятую башню. Чувство, которое с детства позволяло нам найти друг друга где угодно, из-за которого мы даже в прятки друг против друга не могли играть, безошибочно подсказало Фреду, где я нахожусь. Только не смогло предупредить — что именно он увидит.

Подсвеченные Люмосом, мы с Шоколадкой представляли весьма забавную парочку — как те студенты, которые в поисках романтики поднимаются на Астрономическую башню. Ну не объяснять же ему всё с начала! Получится, будто я в чём-то оправдываюсь.

Фред медленно опустил палочку, и её голубоватое сияние погасло. Но я всё равно успел увидеть его лицо. Своё лицо, до краёв наполненное страданием. Свои губы, кривящиеся в презрительной усмешке.

А потом всё исчезло. Я не сомневался, что Фред ушёл, потому что точно так же поступил бы на его месте. И ещё я знал, что ни за какие блага не согласился бы поменяться с ним местами.

Шоколадка вздрогнула в моих объятьях.

— Пойдём, — сказала она, высвобождаясь, и я узнал интонации прежней Анджелины. — Холодно здесь.

— Это можно как-нибудь расколдовать? Ну… то, что у тебя на голове.

— Глупый, это не заклинание, это ножницы. — В её голосе прозвучала невесёлая усмешка. — А косметические чары у меня никогда не получались.

— Что будем делать?

— Резать, конечно же. Пойду на кухню, домовика выловлю. Линни, кажется. Она мне эти косички заплетала, так пусть она и подстрижёт. Ты со мной не ходи, — внезапно попросила Анджелина. — Спасибо тебе за всё, но я сама. Хорошо?

Я мог только кивнуть.

— Красивые здесь звёзды.

А когда я посмотрел на звёзды, Анджелина поцеловала меня.

В щёку.

— Ты хороший друг, Джордж.

Конечно.

Я — хороший.

И я — друг. Что здесь непонятного?

И, как друг, я проводил её вниз. Подсвечивал ступеньки: «Осторожно, прекраснейшая из шоколадных! Здесь высоко, о шоколаднейшая из прекрасных!» Выпрашивал прядь волос подлиннее, «дабы хранить у сердца в дни невзгод и разочарований», чем под конец даже рассмешил.
Расставшись с Шоколадкой, я немного побродил по галереям, собираясь с духом. Наткнулся на Пивза, и мы вежливо друг с другом раскланялись. Затяжная война «Уизли уиз Пивз» давно закончилась ничьей, теперь можно было расслабиться, не ожидая от него гадостей.

Вернулся я ближе к полуночи.

Фред задёрнул полог на кровати, но не спал. Я понял это по его дыханию. На моей тумбочке лежал бумажный пакет. Мне не нужно было туда заглядывать, я и так знал, что там печенье, добытое братом на кухне. Вернее, ровно половина от общего его количества, потому что сладости Фред предпочитал делить сразу.

Шоколадные лягушки. Берти Боттс. Мамин торт, испечённый нам на день рождения.

Пополам.

А всё остальное делить мы пока не научились.


Глава 2.

Анджелина

От моей короткой стрижки девчонки пришли в восторг и сразу решили, что я влюбилась. Амбридж на подготовке к экзамену по ЗОТС удовлетворённо улыбалась, глядя на меня.

Мерлин, как я её ненавижу!

Джордж после ночи на Астрономической башне изо всех сил старался делать вид, будто ничего не произошло. А Фред будто с цепи сорвался — не даёт прохода шуточками на тему лысеющих африканских львов. Мол, была грива, но росла криво… и всё такое. Тоже мне, друзья, называется.

Слизерину мы продули в тренировочном матче. Джинни ещё слишком растеряна, чтобы ловить снитч так, как это делал Поттер. Да и загонщики нынешние… поубивала бы!.. больше на мою задницу таращатся, чем на бладжер.

Кубок по квиддичу пришлось добывать потом и кровью. Нет, никаких серьёзных травм во время игры не было. Просто одному из загонщиков я на нервах разбила нос в раздевалке. Руки он, видите ли, распускал.

Сама потом в подушку ночь прорыдала. Хорошо было Оливеру, к нему относились серьёзно, уважали. А тут — караул! — девчонка во главе команды. Но — выиграли. Слизерин разгромили в финале если и не в пух и прах, то со значительным отрывом в счёте.

Меня потом качали на поле. Гриффиндорская трибуна скандировала: «Джон-сон! Джон-сон!», будто я какая-нибудь поп-звезда. И Фред с Джорджем — тоже.

Жаль, в последнее время у меня вообще не получается с ними дружить. Всё подначки какие-то странные или, того хуже, комплименты — один заковыристее другого: мол, ослеплены красотой, ошарашены умом, пылаем неземной страстью и ввергнуты в пучину отчаяния не по-африкански арктической холодностью. А пригласишь в «Три метлы» посидеть — переглянутся, пожмут плечами и отговорятся тем, что Амбридж не пустит.

Ага.

Амбридж.

Близнецов Уизли…

Не пустит.

…Не хотят общаться, так пусть бы отговорку получше придумали.

Мне без них тоскливо.

Без обоих.

На Рождество я демонстративно собираюсь домой. Нет, не в Африку, к акулам и гориллам, как пошутил Фред. Нет, не к крокодилам-бегемотам-обезьянам-кашалотам, как предположил Джордж. А в Лондон, к бабушке.

В боковом кармашке моей сумки лежит, бережно завёрнутая в обрывок «Придиры», прядка волос Амбридж — подарок домовушки Линни. Я очень просила.

Посижу у очага, сошью толстенькую куколку в розовом платьице, прилеплю волосики, потыкаю иголочкой: где у куколки глазки, где у куколки ручки? Если сама не справлюсь, бабушку попрошу, поможет.

Да, я знаю о последствиях. Нет, не боюсь. Мне наплевать. Я готова на любую жертву. Ненависть к Жабе сильнее страха, меня так никто ещё не унижал.

— Анджелина! Постой!

Надо же! Скатываются с лестницы в холл — встрёпанные, раскрасневшиеся от быстрого бега. А то, что Шоколадным Желе не обозвали, — так это для синхронности, видимо: если один кричит «Шоколадка!», а второй — «Джелли!», то красиво не выйдет, как ни старайся.

Позёры.

— Чего вам? — говорю недовольно.

— Хорошо, что мы успели…

— Там, на кухне… Пошли быстрее!

— У меня поезд через два часа, — пытаюсь возмутиться.

Но когда это Уизли меня слушали? Хватают под руки и рыжим вихрем тащат на кухню.

В принципе, чего-то подобного я ожидала. Домовики — существа исполнительные, но ограниченные. А Линни, видимо, что-то сообразила. Вон, всю мордашку о котёл раскровавила, бьётся и причитает.

Меня увидела — в ноги кинулась.

— Темнокожая госпожа, — заплакала, — отдайте плохой Линни то, что она вам дала сегодня утром.

— Мы на кухню пробрались за сладостями для первогодков, — начал торопливо объяснять Фред.

— Им от Жабы сегодня досталось — всем курсом ревут, деться некуда, — уточнил Джордж.

— А здесь — это недоразумение эльфийское себя калечит. Она ещё углями прижигаться пыталась, еле скрутили.

Ну, что домовой эльф, даже самый слабый, позволит себя «скрутить», это Фред, конечно, преувеличил. Хитрюга Линни побоялась ответственности, вот и разыграла спектакль. Вон, даже ботинки мои целовать бросилась.

— Ты бы отдала ей эту штуковину, — тихо сказал Джордж.

— Так вы только за этим меня сюда привели? Некогда мне глупости слушать! Отпустите немедленно!

Линни мёртвой хваткой вцепилась в мои колени.

— Отдайте! — завопила жалобно. — Иначе мне не жить. Темнокожая госпожа, сжальтесь над глупой Линни! Что угодно для вас сделаю!
— Раньше надо было думать, — зашипела я, пытаясь силой разжать её грязные ручонки.

— Линни — мерзкая тупая тварь, госпожа. Она слишком поздно догадалась, зачем вам это. — Она вскидывает залитое слезами и кровью лицо. — Не отдадите добром, и гадкая Линни пойдёт и всё расскажет учителям. Толстой госпоже и угрюмому господину. Они помогут Линни остановить вас.

— Ах ты мерзавка!

Вскинула руку, чтобы влепить предательнице пощёчину.

Но меня удержали. С двух сторон.

— Зря ты так, Джонсон.

— Отпустите сейчас же!

Я попыталась вырваться. В конце концов, я — капитан квиддичной сборной, я могу за себя постоять.

— Ты всего лишь девчонка, Джонсон, — рассмеялся один.

— У нас хватит сил удержать тебя, — подхватил другой.

Моё унижение длилось каких-то несколько минут. Всё это время я пыталась вырваться. Извернувшись, пнула Фреда в голень, впилась зубами в руку Джорджа. Но они только хохотали в ответ, пока свёрток с волосами Амбридж не полетел в огонь. А Линни завизжала от радости, как поросёнок.

— Идиоты!

Они наверняка думали, что я брошусь на них разъярённой тигрицей. О, они ошибались!

— Не знала я, что домовикам разрешено копаться в личных вещах учеников Хогвартса! — спокойно произнесла я, растирая онемевшие запястья.

Теперь наверняка останутся синяки.

Линни пискнула что-то невнятное и быстренько исчезла.

— Мы приказали ей…

— То есть — разрешили…

И опять хором:

— Ты с ума сошла, Джонсон?

Не Шоколадка, отмечаю я, не Джелли, не Анджелина, на худой конец, — Джонсон.

— Амбридж обидела меня. А вы… вы не имеете права! Полгода со мной не общаетесь, потом ещё полгода изводите похабными шуточками, и вообще! — Фыркнув, я закидываю распотрошённую сумку на плечо. — Какое вам дело?

— Вуду — это плохо, — серьёзно, словно маленькому ребёнку, говорит мне Джордж.

— Очень плохо, мы узнавали.

Узнавали они, как же. Книжки читали. В Запретную секцию ходили. Да не смешите мой квоффл! Подорвались, не разобравшись толком, и побежали слабого защищать — вот это больше похоже на близнецов Уизли.

— Мы Амбридж сами отомстим! — подмигивает мне Фред.

— Мы придумали как, — вступает Джордж.

— А чёрная магия — отстой.

— Извинись перед Линни.

— Ну хочешь, мы сами налысо подстрижёмся? Чтобы тебе не обидно было? — Фред с трагической миной проводит рукой по своим рыжим космам.

Я представляю, как по коридорам Хогвартса рассекают два стриженых «под ноль» умника Уизли, и не могу сдержать улыбки:

— Да ну вас! Обоих!

— Ну нас! — весело подхватывает Джордж. — Слышал, Фред: нас — ну! Шоколадка нас простила!

***
Уже потом, после всего я узнаю, что как раз в это время Артур Уизли лежал в госпитале Мунго после укуса воландемортовской гадины. И не смогу сдержать слёз. Они оба знали об этом, оба собирались на площадь Гриммо, чтобы зимние каникулы провести под защитой Ордена Феникса, и тем не менее нашли время — остановить меня, удержать, не дать совершить один из самых глупых поступков в моей жизни.

Права была бабушка, когда говорила, что я родилась под знаком Ибежи — божественных близнецов Таэбо и Каинде.

***
Вамуш комер каруру, дойш, дойш. На прайра тем каруру, — шепчу я годы спустя, склоняясь над колыбелькой Фреда — другого Фреда, своего сына, плоти от плоти моей. — Вамуш комер каруру, дойш, дойш. Но боске тем каруру.

И складываю ему под подушку горсть «конфет Уизли». Среди них канареечные помадки, лихорадочные леденцы и ириски, раздувающие человеческий язык до огромных размеров. Мой сын ещё слишком мал, чтобы съесть эти вредильные сладости. Но я знаю, что утром не обнаружу их под подушкой и буду спокойна ещё один долгий, почти бесконечный день: Ибежи приняли жертву, они защитят Фреда-младшего.

Молли

Дети мои, дети, сердца, бившиеся возле сердца моего...

Я с вами поседею раньше времени, черти оглашенные!

Притащились домой за неделю до выпускных экзаменов: стоят, макушками притолоку подпирают. Ненамного письмо из Хогвартса обогнали, не то сковородкой поубивала бы обоих — прямо на пороге. А так просто разнервничалась не на шутку.

— Что-то с Роном и Джинни? — спрашиваю.

Потому что неспокойно в Хогвартсе, неспокойно в Министерстве. Артура уволить грозятся, Орден Феникса слухами полнится — один другого тревожнее. Воландеморт вернулся, Воландеморт вернулся! Да по мне хоть Будулай — из того маггловского заграничного фильма, который мне как-то Артур показывал, отремонтированной магнитофоной хвастаясь. Будто у меня других проблем мало!

Билл жениться собрался, аконит в палисаднике зацвёл, мне бы эту Флёр (жену его будущую) поймать на досуге да варке аконитового зелья научить. Вдруг дурная фенрирская кровь в Билле проснётся во время медового месяца.

Чарли не пристроен совершенно. Пишет редко. Ни девушки, ни парня не завёл. Целуется со своими драконами. Видно, так и проживёт бобылём.

Перси — подлиза министерская. Если и вправду Министерство под властью Пожирателей будет, то, не дай Мерлин, кто-нибудь из наших с ним в рейде встретится — с другой стороны. Надеюсь, у него хватит если не ума, то хотя бы чувства самосохранения — не принимать Метку, не лезть в драку.

Рон и Джинни тоже хороши. Оба вокруг Гарри Поттера увиваются. Один за него жизнь отдать грозится, другая тоже не отстаёт. А мне, как матери, это разве слышать приятно? Не дожить бы до того времени, когда я их переживу.

Часы ещё эти на стене. В такт моему сердцу стучат. Девять стрелок, шесть делений. Шестое — самое страшное, на него я стараюсь даже не смотреть — и всё равно смотрю в первую очередь. Стрелки проскакивают через него, не задерживаясь: «работа», «в пути», «школа». Это хорошо.

Сейчас две одинаковые стрелки застыли на отметке «дом».

И пожалуйста: вот они, лоботрясы, стоят передо мной, мнутся.

— Что случилось? — повторяю.

— Мам, ты лучше сядь, — подскакивает один.

— Тебе нельзя волноваться, — поддакивает другой.

И хором:

— Нас немного из школы исключили! Совсем чуть-чуть!

А потом их будто прорывает:

— Мы пошалили слегка.

— И возвращаться не думаем.

— Проживём без образования.

— Мы уже в Косом переулке помещение под магазин купили.

— «Волшебные вредилки Уизли» — правда, круто, ма?

— Ма?

Я одной рукой за сковородкой тянусь, другой — за успокаивающим зельем, что в шкафчике под мойкой припрятано. Огневиски называется. Полезная штука от нервов.

— Бегите, глупцы, — шепчу. — Прячьтесь!

Потому что чувствую: сейчас нащупаю и то, и другое — мало им не покажется. Но не побежали. Один сковородку мне в правую руку сунул, другой — бутылку в левую. Стоят, смотрят.

— Мы уже взрослые, мама. — Это, наверное, Джордж.

— И мы приняли взвешенное решение. — Или это Джордж?

— А ты сейчас на статую похожа.

— Скульптурная композиция «Мать скорбящая».

— Чем вас породила, тем вас и убью.

Посмотрела я на себя со стороны, представила, потом на их рожи конопатые глянула — хитрющие, вроде как виноватые. И рассмеялась. А они подхватили.

Стоим на кухне втроём, хохочем, обнимаемся.

Тут-то в окошко школьная сова с письмом и ввалилась.

Да поздно. Я лишь порадоваться за сыновей смогла: хороший фейерверк они в Хогвартсе на прощанье устроили. Был бы Дамблдор директором, уж он бы оценил.

***
До начала июля Фред и Джордж в магазинчике пропадали. Всё там обустроили по своему разумению. Костюмы себе купили — коричневые, в шотландскую клетку, дорогущие. На открытие кучу народа позвали.

Но пришла только я.

Не до того остальным было. Орден Феникса в полном составе готовился к секретной операции, да ещё на маггловские и маговские районы Лондона участились нападения Пожирателей. Кто-то из наших знакомых спешно покидал обжитые места, а те, кто не боялся, в полном составе оказались в Ордене Феникса.

Даже эта девушка, Анджелина, прийти не смогла.

Надо сказать, ни Фред, ни Джордж не расстроились: случайных зевак в магазин набилось немало. А среди них — почти весь Гриффиндор в полном составе с факультетскими значками на одежде. «Ужастики Умников Уизли» в последний год стали очень популярны среди молодёжи.

Так что я сидела в уголке, пила какао из пинтовой кружки, заедала сладостями, купленными в соседнем магазинчике, сдерживала скупые слёзы умиления и гордилась своими выросшими сыновьями. Ровно до тех пор, пока кто-то из них не подсунул родной матери Блевальный батончик. Потом оба валили вину друг на друга: Фред на Джорджа и наоборот. Никто не хотел признаваться в шалости. «Ты сидела со слишком серьёзной миной, мы хотели тебя развеселить! — орали хором, улепётывая от меня через весь магазин. — К тому же какая вышла реклама для нашего бизнеса!»

Странно, что я так и не научилась их различать — или это с возрастом зрение стало портиться? Смотрю на обоих: вроде рядом стоят, а их силуэты плывут, размываются, накладываются друг на друга. Так что в результате всегда остаётся — один.

Мама говорила, что перед гибелью моих братьев ей тоже мерещилось что-то похожее. Что видеть близнецов в образе одного человека — хуже, чем встретиться с Гримом или услышать, как кто-то невидимый зовёт тебя по имени.

Отчистилась я от последствий Блевального батончика, извинилась перед сыновьями, что на вечеринку не останусь, вышла на улицу. Над входом в магазин — огромная рыжая голова механической куклы и сбоку длинная рука тянется, надевает-снимает с головы цилиндр. Смеётся кукла, а у меня холодок вдоль позвоночника ползёт: одна она, похожая на обоих братьев сразу. Не поймёшь, с кого её лепили — с Джорджа или Фреда. Кто в живых останется? Или оба умрут?

Шевельнулось у меня за спиной что-то, вскинулась я с палочкой. Смотрю: к витрине снаружи девушка темнокожая жмётся — будто продрогла, несмотря на июль. Волосы короткие, едва до плеч достают, через лоб яркой банданой схвачены. Зря только красоту портила.

— Анджелина? — спрашиваю, не узнавая.

А она всхлипнула, замахала на меня руками и убежала, будто гнался за ней кто. Поссорилась, видимо, с Фредом и Джорджем, страдает теперь. Кто их, молодых девчонок, поймёт? Джинни тоже вон по Гарри Поттеру сохнет. Нет чтобы просто подойти и объясниться, как я в своё время с Артуром: да — да, нет — нет, — и жить себе дальше, счастливо или не очень…

Пожала я плечами, вздохнула и домой аппарировала — пусть сами разбираются, а мне ещё пирог печь к ужину. Тот самый, Артуров любимый.

Джордж

Зато сейчас нас уже никто не спутает. Даже мама.

Я теперь — герой, ухо с дырой. Всегда этого вонючку Снейпа недолюбливал, а тут вон как оказалось: и Дамблдора он убил, и в меня заклятьем попал, отчекрыжил ухо подчистую.

Так меня Люпин в Нору и приволок — окровавленного, стонущего, с левым ухом в правой руке.

Забавная вышла шуточка. Правда, не оценил никто, кроме Фреда. Да и то не сразу. Когда меня ранило, Фред за сто миль это почувствовал, ахнул и сознание терять начал. Неженка! Папашу только зря напугал: тот подумал, что Фреда заклятьем каким-то цепануло, вроде Круцио, и чуть с метлы не навернулся, чтобы сына удержать. Вот бы смеху-то было!

Папаше с его весом и одышкой вообще полёты противопоказаны. Но он как-то ухитрился и сам долететь, и Фреда по дороге не потерять. А пока ма его за неуклюжесть чихвостила, надо мной хлопоча, выяснилось, что папаша с детства высоты боится, несмотря на то что Гриффиндор заканчивал. Оттого и в Министерство работать пошёл, чтобы с мётлами дела не иметь. Чего тогда, спрашивается, в операции «Семь Поттеров» участвовать подряжался? Смех, да и только! Неужели в Ордене Феникса никого попроворнее бы не нашлось?

И вот лежал я на диване, мужественно истекал кровью, слушал отголоски маминой ругани с кухни и ждал, прилепят ли моё ухо на место? Уж больно Живоглот на него плотоядно облизывался, как бы не стянул под шумок.

Тут Фред подошёл. Бледный весь, аж в синеву, на ногах еле держится.

— Тебе тоже так было, когда я руку о бладжер сломал?

— Всяко полегче, чем тебе! Зато меня в бою ранило, и, возможно, мне даже орден дадут. Мерлина. Первой степени

— Хорошо, что не посмертно. Тебя бы тогда ма убила!

— Заткнись. Мне смеяться больно.

Тут ма с кухни пришуршала, с полотенцами и тазиком тёплой воды наперевес. Вначале кровь остановить пыталась, а когда увидела, что бесполезно, полезла в карман кофты за палочкой.

— Прикончишь его, чтоб не мучился? — нервно хихикнул Фред, наблюдавший за всеми манипуляциями.

А ма на него так посмотрела, так посмотрела, что он сразу заткнулся. И, судя по тому, как во рту зубы клацнули, даже кончик языка себе прикусил.

— Это Сектумсемпра была! — Сунулся было под руку Гарри. — Я знаю контрзаклятье!

Ну вылитая Гермиоша! Всезнайка как есть! И тут хочет на первый план выйти.

— Отойди! Отойдите все! И молчите! — рявкнула ма.

А потом наставила кончик палочки на рану — близко-близко, только что не внутрь воткнула, — и шептать что-то начала. Пошепчет, сглотнёт слюну и опять шепчет. Мне сразу не больно стало, только холодком потянуло чуть-чуть. Ма оторванное ухо взяла, приложила к ране и опять забормотала непонятное. Тут меня сквозь холод словно огнём обожгло. Я даже вырубился на время.

Пришёл в себя уже забинтованный.

Лежу в своей комнате. В нашей с Фредом. Он тоже здесь — развалился на другой кровати, руку под голову положил, в потолок смотрит. Не спит. На тумбочке между нашими постелями чай под заклятьем неостывания дымится, на тарелке — два огромных куска маминого пирога под вышитой салфеточкой. Пахнут, сволочи, так, что слюнки текут.

Это вовремя, потому что жрать хочется — сил нет. Будто не ел ничего с самого рождения.

Фред посмотрел, как я со своим куском управляюсь, хмыкнул:

— Ешь и мою порцию.

— А ты?

— А я не хочу.

Ну, меня долго упрашивать не пришлось — всё слопал, до последней крошечки, даже чаем не запивая. Отвалился на подушки — хорошо-о-о.

— Выспался, спящий красавец? — съехидничал Фред. — Двое суток почти продрых. Уже обед. Послезавтрашний. Я попинать тебя хотел слегонца, но ма под страхом смерти запретила. Сказала, пусть сил набирается. Набрался?

— Я могуч, я живуч, я несказанно везуч! — бодро продекламировал я, пытаясь подняться с постели.

— Вонюч! Оруч! И доставуч! — вставил Фред. — Стукнуть бы тебя подушкой, как в старые добрые времена, да боюсь: ухо отвалится, заново прилеплять придётся.

— Кстати, не знал, что наша ма такие заклятья знает.

— Ещё бы! Как тебя перевязали и наверх отнесли, сам Кингсли у неё побежал спрашивать. Ма, оказывается, на своём курсе лучшей по заклятьям и зельеварению была. Её в аврорат приглашали на работу. Но она замуж за папашу вышла, нас нарожала. А потом, говорит, когда вся эта тягомотина с Пожирателями началась, по своим старым конспектам многое восстановила. В основном лечебную магию. И немного боевой. Они вдвоём с Кингсли потом весь вечер шушукались в углу.

Я представил, как наша почтенная мать семейства Молли Уизли, лихо оседлав метлу, несётся в бой с Пожирателями, на ходу выкрикивая заклинания, — и чуть чаем не поперхнулся. Смешно же.

Хотя, с другой стороны, покажите мне того смельчака, который нашей ма запретить что-нибудь попробует.

— И что она в нём нашла? — вздохнул. — В папаше нашем? Ей бы замуж за кого-то вроде Аластора Грюма выйти и жить припеваючи.

А Фред на меня взглянул как-то странно.

— Грюм пропал без вести. Билл с Люпином летали на его поиски, даже тела не нашли. — Он помолчал. — Быть может, ма всего лишь хотела, чтобы её муж всегда возвращался домой?

— Тогда ей надо было запретить папаше участвовать в Ордене Феникса! — горячо возразил я. — Его, старого и неопытного, убить могли. И тогда, в Отделе Тайн, и сейчас.

— Дурак ты, братец. Ты когда-нибудь видел, чтобы наша ма что-нибудь кому-нибудь запрещала? Вот только честно.

Я подумал. Почесал в затылке. Допил остатки чая. Ещё раз подумал. И — не вспомнил. Как ма орала, как прибить грозилась, как стенала, что детки с ума её сведут, как посудой швырялась в стену и сковородкой размахивала — это было. Шумная она у нас и грозная. А того, что каждый в семье вертит ею как захочет, я даже не замечал. Билл вон на своей Флёр женится, Чарли пропадает неизвестно где, Перси — козёл, мы с Фредом учёбу бросили, Ронни за Гарри Поттером таскается, приключений на свою тощую задницу ищет. Даже Джинни — и та своенравная, слова ей не скажи. А в доме только то и исполнялось всегда, что папаша своим тихим голосом скажет.

— Твоя взяла, — усмехнулся. — Дурак я. Но мне можно — я контуженный. Меня вот другое интересует: с чего бы это тебе быть таким умным? Заболел, что ли?

Тут-то Фред меня и огорошил.

— А я, — говорит, — женюсь скоро. Мне по статусу взрослости поумнеть положено, остепениться.

— И на ком же? Неужели у Билловой блондиночки подружка симпатичная для тебя нашлась? Тогда уж и мне давай поищем вейлочку-мамзелечку.

— На Джелли.

— На ком?

— На Анджелине Джонсон.

— О горе роду Уизли! — Я чувствовал, как меня внезапно понесло, но остановиться уже не мог. — О позор на седины наших родителей! Ты — рыжий, она — чёрная, что за внуков вы наплодите? Огненноволосых афроамериканцев! Чернокожих ирландцев! О смешение кровей — бич нашего времени!

Я благодарил свой болтливый язык — такой же болтливый, как у Фреда, — за то, что мне не пришлось думать над словами. Ни мгновенья! Я стенал, как стенала бы родня Малфоя, если бы мелкий Малфёныш вздумал бы обручиться с магглорождённой Гермиошей. Я заламывал руки. Был бы в комнате камин, я посыпал бы пеплом голову.

А Фред смотрел на меня и молчал.

— Ты не против? — спросил он, когда мои вопли немного поутихли.

— С чего бы? — хмыкнул я. — Поделили же мы Шоколадку на Святочном балу. По чётным дням она твоя жена будет, а по нечётным…

— Сейчас стукну.

— Надо же, ещё не женился, а уже ревнуешь! И правильно делаешь! Я — красивее, импозантнее. К тому же — ранен в бою. А девчонки страсть как любят раненых.

— Думаешь, не согласится? — оборвал меня Фред.

— Так ты ещё не предлагал? — охнул я.

— Нет. Пока только кольцо купил. Думал, узнаю потом, когда увидимся в Лондоне. У тебя вначале спросить решил, чтобы всё по-честному.

— Ах, Фред, это так неожиданно! — манерно проворковал я, подражая девчоночьему говору. — К тому же ты — мой брат. Но так и быть, я согласен. Я выйду за тебя!

И ручку к нему протянул — ту, на которую кольцо помолвочное надевают. Ещё и пальчик оттопырил для верности.

Тут-то мне в рожу подушка и прилетела — хорошо так, с оттяжечкой. Реально чуть ухо заново не отвалилось, со вторым вместе. Ну, я тоже терпеть обиду не стал.

Покидались мы с Фредом от души, потом повалились каждый на свою кровать, лежим — хохочем как дебилы.

А по лестнице тяжёлые шаги грохочут — никак, ма шум услышала, сыновей проведать спешит.

И тут Фред сделал странное: протянул руку и ладонь мне пожал — легонько так, бережно.

— Спасибо, — шепнул.

Да всегда пожалуйста!

Не распиливать же нам Шоколадку, в конце концов!

К тому же неизвестно ещё, что она решит. А пока не спрошено — будто и не было ничего.

Но вслух я этого, разумеется, не сказал.

Так, понадеялся.

Анджелина

Я не знала ничего. До самого последнего момента не знала.

Когда Фреда с Джорджем из школы исключили, я тоже хотела документы забрать, но бабушка запретила. Хотя мне уже было семнадцать, я не посмела её ослушаться и сдала последние экзамены.

Потом, правда, плакала в туалете, размазывая слёзы и сопли, словно домовушка Линни.

Всё мне чудилось, будто я близнецов предала.

А когда получила приглашение на открытие «Волшебных вредилок Уизли», то внутрь зайти не посмела, не знала, как Джорджу и Фреду в глаза смотреть. Особенно Фреду.

Или мне так кажется — теперь, много лет спустя?

Выпускного бала не было. До веселья ли, когда вся школа с директором прощается, а под потолком Большого зала в отражении неба ещё до сих пор тень Чёрной метки висит?

Вернулась я домой с аттестатом. Оценки хорошие — особенно для капитана квиддичной сборной. А в кармане письмо от Оливера Вуда лежит, пригласительное: мол, бери-ка ты ноги в руки, Анджелина Джонсон, и поступай на место охотницы в команду «Паддлмир Юнайтед», там как раз вакансия освободилась, я уточнял.

С Оливером у меня никогда других отношений не было, кроме командно-дружеских. Но на сердце от его письма сразу так тепло стало. Помнит. Заботится. Рекомендовал меня, небось. Хоть вторым составом, хоть первым, лишь бы вместе на поле выходить.

Жалко, Фреда и Джорджа туда не приглашали. Да и не согласились бы они. У них теперь магазин — на каждом углу в Лондоне реклама красуется. Вроде бы маггловские обычные листовки, которые аттракционы летние рекламируют, а присмотришься — и задвигаются картинки,
сложатся яркие буквы в совершенно другие слова. Только нужно знать, как смотреть, неволшебник не разберётся.

Бабушка моя, наоборот, витрину лавки плотной материей занавесила. Натыкала по углам зажжённых курительниц, мисочек с зерном и бобами наставила, чёрного петуха заколола на пороге и косяк входной двери его кровью измазала.

— Душно мне в Лондоне. Страшно. Отомкнулись, чую, пути, грядёт ужасное зло. Уезжаем мы, Энджи. Я уже и вещи собрала.

Говорит мне это, значит, бабушка, а у самой руки трясутся, на запястьях серебряные браслеты о браслеты костяные глухо постукивают, и медное зеркальце на её груди взблёскивает тускло, будто глядит на меня жёлтым пугающим глазом.

— Не поеду, — отвечаю. — Ты боишься, ты и уезжай.

Долго мы с ней ругались, долго скандалили. Ещё дольше — молчали. Неделю подряд я без наведения защитных чар спать не ложилась. Спала вполглаза, ела вполприкуса, окно в своей комнате не закрывала. Отродясь у моей бабушки волшебной палочки не было, но и магглой её назвать тоже нельзя. Мало ли чем одурманит-окурит, волю подавит, с пути собьёт. Не со зла — от любви. Я у неё внучка единственная, кровная. За кого ей ещё переживать, как не за меня?

А всё равно — не поеду я, выстою. Исстрадается моё сердце в разлуке. Лучше умереть от руки Пожирателей, чем так мучиться.

Понесло меня на высокий слог. На самом деле всё проще было, чем казалось.

Бабушка на меня сильно обиделась, но быстро простила. Навесила мне на шею ещё один амулетик с Ибежи, сладкой патокой помазанный.

Тогда я у неё и спросила, может ли мой талисман не только меня, но и другого человека от беды уберечь.

Бабушка опять раскричалась не на шутку. Сказала, что мала я ещё для такого. Что другие люди пусть сами по себе живут. Что у них палочки есть и пусть они ими махают, если приспичит, а в бабушкины дела не лезут. Что меня чары защитят, поскольку во мне её кровь и её дух, а к другому человеку, наоборот, всё лихо притянут. Что второго такого амулета нет, а если бы и был, то не про чужую честь.

Лавку для посетителей, к слову, она так и не открыла. Но вещи распаковала. И по вечерам сидела у огня, читая старые книги или просто что-то бормоча под нос.

На том и кончилось.

***
Из Хогвартса доходили слухи один другого страшнее. Говорили, что убийца Дамблдора стал новым директором, что школа захвачена Пожирателями, что Гарри Поттер исчез и вот-вот начнётся новая война.

У меня ещё сохранилась зачарованная монета Отряда Дамблдора. Через неё со мной связался Ли Джордан. Вначале он просто присылал мне краткие сообщения о том, что творится в магическом мире, а потом предложил участвовать в радиопередаче «Поттеровский дозор».

И я согласилась.

Утром я выходила из дома с прорезиненной сумкой через плечо. В ней болтался термос с кофе, несколько книг и пакет с бутербродами. Ни дать ни взять — иностранная студентка спешит на лекции. Я толклась по маггловским автобусам, спускалась под землю в метро. Я слушала и смотрела.

Ли уже не называл меня Молнией. Это было кодовым именем для Гарри Поттера. Теперь я звалась Чёрной Гончей. Потому что лучше всех добывала информацию. Её оставляли маги — закорючкой граффити на стене заброшенного дома, тонкой полоской рун на рекламном щите, выложенным рисунком из камешков на асфальте.

«Сегодня убиты… сегодня пропали без вести…» А дальше — имена, имена, имена. Магглорождённые волшебники, с большинством из которых я не была знакома. Чьи-то бабушки и дедушки, братья и сёстры, племянники, двоюродные тётушки, троюродные дядюшки — вначале я чертила чужие родословные химическим карандашом на внутренних сторонах своих запястий, чтобы понять. Потом — бездумно царапала ногтем имена на поверхности галлеона, а Ли Джордан в прямом эфире произносил их вслух.

«Убиты…»

«Пропали без вести…»

Бабушка, ты была права. Разомкнулись пути, раскрылись дороги, упали золотые замки с перекрёстков. Нет ни запретов, ни оков. Бродит по нашему миру зло.

Страшно жить. Душно.

***

Фреда я увидела ближе к Рождеству.

Он пришёл на эфир «Поттеровского дозора». Я как раз подменяла у микрофона охрипшего и простуженного Ли. А тот, замотанный в два шарфа, сидел в углу нашей портативной студии и сверял списки новостей.

До включения оставалось около десяти минут. Тихонько попискивал радиопередатчик. Немилосердно дуло из окна.

Последние несколько недель мы ютились в здании заброшенного маггловского завода — удачное место для конспирации, но совершенно непригодное для людей. Разбитое окно мы кое-как заткнули дырявым матрасом, вымели крысиное дерьмо, притащили с помойки несколько старых стульев и колченогий стол. Никакими чарами пользоваться было нельзя, чтобы не засекли Пожиратели. Поэтому где-то внизу на время эфира несли охрану Люпин с Нимфадорой и Кингсли.

— Так вот ты какая, Чёрная Гончая! — вместо приветствия сказал Фред.

— Какая есть.

— Мой одноухий брат велел тебе кланяться.

— Как он поживает?

— Нормально. Остался в магазине за старшего. Нашей семейке ничего не грозит. Пока. Мы ведь чистокровные. — Фред скривился.

Разговор явно не клеился. Я лихорадочно прокручивала в голове вопросы, которые должна буду задать Фреду. Предполагался весёлый непринуждённый стёб над Пожирателями для поднятия духа наших радиослушателей. Потом в студии появятся Кингсли и Люпин, а мы с Фредом спустимся вниз, чтобы занять их место.

— И хорошо идёт бизнес? — интересуюсь словно невзначай.

— Дура ты, Джонсон, — внезапно обижается Фред.

Ли показывает мне листок блокнота с нарисованной им свежей карикатурой: Пожиратель, с котором угадываются черты Снейпа, выпускает из палочки Чёрную метку, но что-то пошло не так, и змея, вместо того чтобы обвиться вокруг черепа, кусает Пожирателя за ягодицу. Я одобрительно поднимаю большой палец. Сегодня же пошлём картинку в печать.

До эфира десять секунд.

— Как тебя называть? — спрашиваю у Фреда.

— Рапира.

Я надеваю наушники и жестом показываю ему сделать то же самое. Но не могу удержаться от маленькой мести.

— С вами Чёрная Гончая, — говорю в микрофон, — и наш новый корреспондент Грызун.

Анекдоты и шуточки идут на ура. Цель у них одна: научить людей не бояться, заставить их смеяться над злом. Воландеморт (или, как мы его называем в эфире, Главный Пожиратель Смерти) — это всего лишь боггарт, разожравшийся до неприличных размеров. Но на него обязательно найдётся свой Ридикулус.

В студии появляются Люпин и Кингсли. Пришло время для серьёзных новостей. Я прощаюсь с радиослушателями и говорю, что сейчас мы прервёмся на несколько минут.

Ли выключает эфир.

— Грызун!!! — возмущённо вопит Фред. — Я же сказал — Рапира!

Сейчас он больше всего похож на прежнего Уизли.

Я застёгиваю пальто, забираю у Ли свой шарф, надеваю перчатки. Проверяю, легко ли достаётся из кармана палочка.

И мы с Фредом спускаемся вниз.

У Нимфадоры сейчас снежно-белые волосы, выбивающиеся из-под шапки, и она похожа на альбатроса.

— Так теплее, — смеётся. — Полчаса назад я была северным медведем и немножко пингвином.

Я протягиваю ей термос с кофе. Живота у неё пока не видно, но любой маг, присмотревшись, сможет уловить слабое золотистое мерцание в районе солнечного сплетения. А сама Нимфадора уже знает пол будущего ребёнка. Но никому не говорит — даже Ремусу. Из вредности и чтобы не сглазить.

Я поворачиваю от входа налево. Фред должен был пойти направо, но почему-то идёт за мной.

— Джонсон!

Я останавливаюсь.

— Джонсон, ты совсем зазналась, да? Думаешь, только ты борешься с Не-К-Ночи-Помянутым?

— С чего ты взял?

— Ну, ты так спросила про бизнес. А ты знаешь, что через наш магазин идёт поток информации о Хогвартсе, и мы…

У Фреда странное выражение лица — одновременно хвастливое и обиженное. Холодный ветер бросает ему в глаза пригоршню колючего снега.

Фред жмурится, словно рыжий сторожевой пёс.

Я люблю его. Мерлин, как же я его люблю!

— Я по вам скучала, — говорю вслух. — По тебе… и по Джорджу.

Фред вытирает лицо рукавом, ухмыляется.

— А по кому больше?

Так я ему и сказала! Задразнит же ведь!

— Нам пора разъединяться. Это дозор, а не балаган! — строго отвечаю я.

Видимо, Фред расслышал только слово «балаган». Потому что внезапно делает шаг вперёд и плюхается передо мной на одно колено.

— Джонсон, я — всего лишь бедный и неказистый квиддичный загонщик, а ты — мой прекрасный темнокожий капитан. У меня пять дебилов-братьев, одна зануда-сестра и весьма странные родители. В нашем саду живут гномы, на чердаке дома завывает голодный упырь, и в каком-нибудь из старых сундуков наверняка поселился боггарт. Но я ещё молод, горяч и даже вполне богат. Я построю тебе новый дом с садом, куплю тебе целый чердак упырей и целый сундук с боггартами. Выходи за меня, Джонсон! — Тут прямо посреди пафосной речи Фред делает умильно-грустную рожицу. — Пожа-а-алуйста!

И тыкает мне в свободную ладонь какой-то коробочкой. Я машинально сжимаю на ней пальцы.

— Вот и хорошо, вот и договорились! — облегчённо выдыхает Фред, поднимаясь на ноги. — А теперь — в дозор. Замёрз я тут стоять перед тобой на коленях, как последний кретин.

— Эй! — окликаю его. — А я?

— А ты теперь никуда не денешься. Придётся стариться со мной рядом. Или ты против, Джонсон? — Он торопливо отряхивает с шерстяных брюк налипшую снежную кашу, словно боится встретиться со мной взглядом. — В таком случае можешь не стариться, разрешаю. Мы с Джо наварим тебе баррель Молодильного Зелья Умников Уизли. С побочными эффектами в виде поноса и чирьев, но зато…

Я наклоняюсь к нему и затыкаю долгим поцелуем.

Не помогает.

— Эй, дамочка, полегче! Не надо бросаться на почти женатого человека! У меня невеста ревнивая! — болтает Фред, улыбаясь во весь рот.

А потом сграбастывает меня в объятья. И наконец-то я могу различить цвет его счастливых сияющих глаз. Они голубые, словно весеннее небо. В рыжую солнечную крапинку.

Однажды ко мне прилетело счастье — скомканным клочком пергамента в лоб. Долгое ли, короткое ли, но — моё.

— Никому тебя не отдам, — шепчу Фреду в ухо. Мои пальцы уже нащупали под пальто заветный шнурок. — Ты будешь жить вечно, слышишь?

Никто не разлучит нас.

Я рывком снимаю с себя защитный амулет с близнецами Ибежи и надеваю на Фреда. Кому ещё я могла его отдать? Он защитит того, в ком наша кровь и наш дух. Если нужно, я поделюсь и тем, и другим, только чтобы в эфире никогда не прозвучало имя Фреда Уизли.

Слышите, духи далёкой земли моей? Никогда не прозвучало бы его имя.

И в завывании ветра я слышу стук чёрной трости об асфальт, и чей-то далёкий гортанный голос грохочет у меня в голове: «Да будет так!»

«Sa-me-di! Sa-me-di! Са-ме-ди!» — заклинает ветер.

Папа Легба давно не стоит на страже наших путей. Однако есть лоа посильнее его.

— Ты плохо целуешься, Джонсон! — ехидно замечает Фред. — Или всё-таки хорошо? Что-то я не разобрал с первого раза.

И голоса в моей голове на время стихают от звуков его голоса.

А потом он целует меня.


"Сказки, рассказанные перед сном профессором Зельеварения Северусом Снейпом"