Данный материал может содержать сцены насилия, описание однополых связей и других НЕДЕТСКИХ отношений.
Я предупрежден(-а) и осознаю, что делаю, читая нижеизложенный текст/просматривая видео.

Драбблы по Отблескам Этерны

Автор: tigrjonok
Бета:Jenny, Linnaren, Mummica
Рейтинг:R
Пейринг:герои ОЭ
Жанр:Drama, General, Humor, PWP, Romance
Отказ:Кэналлийское — Алве, тюрегвизе — Матильде, касеру — Клементу, героев — Камше, а я просто играю.
Аннотация:Драбблы по Отблескам Этерны. Слэш, джен, гет. Рейтинг от G до NC-17.
Комментарии:
Каталог:нет
Предупреждения:нет
Статус:Не закончен
Выложен:2013-12-20 14:39:29 (последнее обновление: 2018.04.03 05:01:31)
  просмотреть/оставить комментарии


Глава 1. Теория относительности, Олаф Кальдмеер/Ротгер Вальдес, драма/романс, PG


Название: Теория относительности
Пейринг: Олаф Кальдмеер/Ротгер Вальдес
Жанр: драма/романс
Рейтинг: PG
Примечание: написано на ФБ 2013



Ветер весело треплет паруса, и лучи яркого солнца прошивают воду насквозь, окрашивая волны то изумрудными, то небесно-голубыми тонами. Весна снова танцует с ветрами, весна снова смеется и зовет в дорогу.

Вице-адмирал Вальдес улыбается и подставляет лицо озорным брызгам. Жить можно только в море. И иногда даже счастливо.

— Мой адмирал, дриксы, — на бегу вопит дежурный адъютант. Мальчишка грызет удила, забыв и о субординации, и о подробностях. Мальчишка не видит ничего, кроме близкого боя. Все правильно, все так, как и должно быть. Излом ушел, унеся с собой перемирие с Дриксен, — остался лишь договор, который стоит поперек горла обеим сторонам. И теперь обе стороны хотят поквитаться. Талигойцы — за потерянную часть Марагоны, дриксенцы — за упущенную часть Марагоны. И за Хексберг.

— Что, прямо-таки все? — смеется Вальдес.

— Простите, — адъютант заливается краской. — С северо-востока по левому борту пять дриксенских кораблей. Около пятидесяти хорн. Идут курсом на сближение.

Вальдес рассеянно слушает доклад и внимательно всматривается в линию горизонта. Он и невооруженным глазом видит незнакомые силуэты — дриксенский флот отстроен заново, и понять, с кем именно они столкнулись, не смог бы даже Альмейда, — но Вальдес все равно напрягает зрение, ища подтверждение своей догадке и впервые в жизни отчаянно боясь ошибиться.

Корабли сходятся, стремительно и плавно, корабли даже не думают, что можно иначе. Это Росио и Ли могут ночи напролет пить с бывшими врагами, а потом с одинаковой легкостью уходить или возвращаться с обнаженной шпагой. Это Росио и Ли могут перекладывать веками неизменный курс, могут выбирать врагов по своему усмотрению. А у моря и ветра свои законы. Морю и Кругу Ветра нет дела до штормовых ночей Хексберг, до искрящегося снега Старой Придды, до веселого звона клинков и обжигающего даже на расстоянии внимательного взгляда.

— Мой адмирал, брейд-вымпел адмирала цур зее Кальдмеера. — Мальчишка докладывает чуть растерянно и, пожалуй, даже сочувственно, и Вальдес снова смеется — в голос, от души.

— Прибавьте парусов и скорректируйте курс: солнце должно быть у нас за спиной, — резко приказывает адмирал и поворачивается к адъютанту: — В этом мире все относительно, Филиппе. Абсолютно все.

— Мой адмирал?

Мальчишка не понимает. Вальдес может сказать ему, что год назад, глядя вслед удаляющейся карете, он был уверен, что Олаф будет убит. Может сказать, что летом, глядя в потухшие, безжизненные, потерявшие свое тепло глаза, он был уверен, что Олаф уже убит. Вальдес может сказать, что в те дни, когда эта леденящая уверенность разливалась по сердцу замогильным холодом, он как о высшем благе мечтал именно о такой встрече. Может, но не станет. Зачем? Вместо этого Вальдес просто вытаскивает шпагу, салютуя своему живому — побери его Закат, слава всем тварям, все-таки живому! — противнику. И видит, как на дриксенском корабле согласно вспыхивает отраженный от стали солнечный луч.




Глава 2. Победители, Рокэ Алва|Катарина Ариго, general, G



Название: Победители
Персонажи: Рокэ Алва|Катарина Ариго
Жанр: general
Рейтинг: G
Примечание: написано на ФБ 2013



Оллария приветствует спасителей Варасты. Восторженные крики горожан и мелодичный звон колокольчиков долетают даже в Большой тронный зал, где Первый маршал Талига, преклонив колено, слушает поздравления своего сюзерена.

Катарина внутренне морщится, но так, чтобы на лице не дрогнул ни один мускул, — этому трюку она научилась давно. Скучная церемония — да кошки бы с ней, но выносить притворно-радостные лица кансилльера, Ги, Килеана сегодня почему-то особенно сложно. Хорошо хоть последнего ей со своего места не видно, но Рокэ видит и кипит от злости, только вряд ли это заметит кто-то, кроме самой Катарины.

Сильвестра распирает от самодовольства. Ничего, пусть. Королева и маршал все равно переиграли интриганов, шкурников, политиканов, старого больного мерзавца, которого нельзя ни придушить, ни даже попросить об этом Рокэ. Риск слишком велик. Хотя, может статься, однажды и придется рискнуть — рассказать Рокэ правду о том, на чем кансилльер поймал королеву Талига, и будь что будет. Если Штанцлер еще раз посмеет учинить такое — пожалуй, и в самом деле придется.

Катарина ловит синюю молнию в глазах Рокэ и чуть заметно опускает ресницы. К кошкам Штанцлера — сегодня их с Алвой день. Полгода назад у них не было никаких козырей: все, что они могли, — это верить друг другу. Рокэ поверил, что королева и в самом деле переубеждает Фердинанда по его просьбе, а не по указке Штанцлера. Катарина поверила, что маршал и в самом деле сможет выиграть обреченную партию, а не ищет возможность дать Сильвестру карт-бланш на устранение королевы. Они рискнули — и они выиграли. Они рискнули — и Рокэ отправился в Варасту.

Это все, что имеет значение.

Катарина осторожно, чтобы не выдать бушующую в ней ярость, спускается по пологим ступенькам, берет с бархатной подушки бриллиантовую звезду и надевает ее на шею Алве. С трудом сдерживающий злость Рокэ, как и положено по этикету, целует ее руку, а потом слегка сжимает холодные пальцы, то ли поддерживая, то ли ища поддержки, — такое случается даже с ним. Катарина отвечает на пожатие и улыбается, незаметно, краешками губ. Улыбается не любовнику, а другу и боевому товарищу.

Они двое сегодня — победители.


За окнами дворца бушует праздничный город. Оллария чествует спасителей Варасты.




Глава 3. Новое время, Хайнрих Бербрудер/Арлетта Савиньяк, романс, PG



Название: Новое время
Пейринг: Хайнрих Бербрудер/Арлетта Савиньяк, намек на Эрвин Ноймаринен/Кримхильде Бербрудер
Жанр: романс
Рейтинг: PG
Примечание: написано на Фб 2013



— У меня еще не было возможности поблагодарить Ваше Величество за подарок, — улыбнулась Арлетта зачем-то вызвавшемуся сопровождать ее в прогулке по саду Хайнриху.

— Вот уж не думал, что у вас была возможность его увидеть. — Король Гаунау смотрел прямо и простодушно, как и положено варвару, только в золотистых глазах плескалась лукавая улыбка.

— Этого не требуется. — Арлетта могла бы добавить что-нибудь великосветское про несомненный вкус собеседника, но что-то подсказывало: Хайнрих такой ответ не оценит. Поэтому она закончила почти честно: — Я благодарю не за сам подарок, а за внимание, проявленное ко мне и моему сыну.

— В таком случае, не стоит благодарности, — Хайнрих резко сменил амплуа, заговорив куртуазным тоном. — Это не доставило хлопот.

Арлетта едва удержалась от смеха, настолько двусмысленно прозвучала последняя фраза. Золотистые глаза откровенно смеялись — король Гаунау точно знал, что, кому и зачем говорит.

— Надеюсь, Ваше Величество довольны визитом?

Хайнрих фыркнул — кажется, он наконец-то решил бросить актерство:

— Это будет ясно лишь по его завершении.

Чего-то в этом роде Арлетта и ожидала. Ей казалось, она понимает, зачем Хайнрих потащился за ней на эту прогулку.

Излом эпох остался позади, но что-то сломалось в успокоившемся мире. В данном случае к числу сломанного добавился старый, казавшийся непреодолимым барьер: Талиг и Гаунау продлевали свой временный союз, перемирие превращалось в мир, в кои-то веки добровольный и желанный для обеих сторон. А союзы в Золотых землях принято скреплять браком. Арлетта знала, что Хайнрих хочет видеть своим зятем Лионеля Савиньяка. Но сын по непонятной причине именно в этом вопросе уперся фамильными рогами, и теперь гаунаусской принцессе Кримхильде Бербрудер предстояло связать свою судьбу с Эрвином Ноймариненом. Гаунау и ноймары — это почти что гаунау и агмы, но молодые люди не спорили и не упирались: давала себя знать королевская кровь. Жених исправно дарил невесте цветы и подарки, невеста исправно принимала знаки внимания с подобающей благодарностью и хорошей имитацией радости. Только глаза не лгали — Кримхильде и Эрвин смотрели друг на друга волком. Взаимные чувства вспыхнули с первой встречи и продолжали расти, а воздух между молодыми людьми искрил все сильнее и заразительнее. Арлетте против воли было интересно, чем же закончится этот пожар: бурной дракой или не менее бурным любовным соитием. И после волнений прошлого лета было необыкновенно приятно для разнообразия задаваться такими чисто женскими вопросами.

Хайнрих внезапно остановился, потянулся вверх и отломал несколько пышных веток сирени.

— Вы стали слишком задумчивы, сударыня. Не стоит. И не стоит возвращаться с такой прогулки без цветов. Вас могут неправильно понять.

— К счастью или к несчастью, в Талиге почти не осталось тех, кто может что-то неправильно понять, — возразила Арлетта просто для того, чтобы что-то сказать.

— Я бы сказал, что вам повезло, — Хайнрих легко поддержал пустую тему, словно понял, что случайно разворошил какой-то неведомый муравейник, — если бы не… Простите, графиня.

Хайнрих резко повернул за угол, Арлетта, которая и сама услышала какой-то шорох, последовала за ним. За углом обнаружились Эрвин и Кримхильде. Рассмотреть подробности Арлетте не удавалось. Некстати вспомнилась уже мелькавшая когда-то нелепая мысль: из-за спины Хайнриха и в самом деле ничего не видно.

— Ваше Величество, — поприветствовали короля два слегка охрипших голоса.

Хайнрих посторонился, и Арлетта смогла наконец-то оценить картину. Лица у Эрвина и Кримхильде были цвета спелой вишни, у девушки чуть припухли закушенные губы, воротничок у Эрвина помят и слегка порван. Ссорились? Дрались? Целовались? Дрались и целовались?

— Мы с Его Величеством тоже решили, что погода располагает к прогулкам. Не так ли?

Хайнрих громоподобно фыркнул, но промолчал, предоставляя Арлетте вести светскую беседу самостоятельно.


***


— Вы всегда испытывали повышенную потребность в уединении? — поинтересовался Хайнрих, бесцеремонно вломившись в комнатку по соседству с большой гостиной, куда Арлетта сбежала при первой возможности.

— Ваше Величество оставили молодых людей одних? — спросила она вместо ответа. Это было ужасно невежливо, но, когда у Хайнриха вот так сходились брови на переносице, вежливость сама собой летела в Закат, и это не казалось неправильным. — Не боитесь, что они?..

— Что они — что? — расхохотался Хайнрих. — Пусть уж или подерутся, или… как-нибудь иначе завершат это па-де-де. В конце концов, им много времени придется провести наедине.

— Так вы… согласились? — Арлетта с трудом удержала на языке слово «смирились».

— Смирение — не мое качество, — с поклоном ответил прекрасно понявший смысл вопроса Хайнрих. — Но и ослиное упрямство — тоже, — он простодушно улыбнулся, снова надев свою маску варвара, в комплекте с которой шло амплуа опытного дипломата. То, как Хайнрих менял образы, роли и лица, завораживало. Последний король-воин Золотых земель, боевой офицер, дипломат, прямолинейный и проницательный мужчина. Чуть-чуть от Гектора, немного от Арно и море личного, собственного, особенного обаяния. Арлетта закусила губу, прогоняя из головы неуместные мысли.

— В последнем Ваше Величество заподозрить трудно.

— Увы! — Хайнрих лукаво улыбнулся, и его глаза словно вобрали в себя весеннее солнце. — Время лишает нас множества возможностей. — Он чуть склонил голову набок, словно подчеркивая скрытый смысл высказывания. — Теперь, пожелай я сыграть роль упрямца, мне никто не поверит. Но это не повод не жить и ничего не делать.

Арлетта онемела. Сорванная утром сирень распространяла по комнате пьянящий весенний аромат. К счастью, из-за двери раздался какой-то стук, а следом за ним — красноречивый звон разбитого бокала. Хайнрих возвел очи горе и направился к двери.

— Составите мне компанию?

— При одном условии… — Арлетта наконец-то проглотила ком в горле и посмотрела Хайнриху прямо в глаза. — Если вы пропустите меня вперед.

— Извольте. Но зачем?

— Просто из-за вашей спины мне ничего не будет видно.

— В таком случае, — Хайнрих накрыл руку Арлетты своей — золото вдовьего браслета исчезло под теплой сильной ладонью, — встаньте со мной рядом.




Глава 4. О домашних любимцах, Ричард Окделл, Рокэ Алва, Валентин Придд, стеб, G


Название: О домашних любимцах
Пейринг: Ричард Окделл, Рокэ Алва, Валентин Придд и еще один... персонаж :)
Жанр: стеб
Рейтинг: G
Примечание: подарок для Акын



~1~


— Очаровательно! И что же здесь происходит?

— У нас дуэль, господин Первый маршал, — спокойно ответил Валентин Придд, не отвлекаясь от означенного процесса.

— И это вы называете дуэлью?

Вопрос остался без ответа. Вне всякого сомнения, это вопиющее неуважение к старшему по званию объяснялось тем, что герцог Придд был слишком занят совмещением эфеса своей шпаги с лбом герцога Окделла. А сам герцог Окделл не смог бы ничего ответить, даже если бы захотел (впрочем, подозревать герцога в наличии подобного желания было бы несправедливо), поскольку был поглощен попытками подняться.

— И что же это за дама, из-за которой происходит это… гм, побоище?

Герцог Придд еще разок стукнул противника по лбу и повернулся к герцогу Алва:

— Это не дама, господин Первый маршал. Это, в некотором роде, юноша.

— Хрю! — радостно подтвердил «юноша».

— Какая прелесть! — расхохотался Рокэ. Валентин так и не понял, что имел в виду герцог Алва: саму ситуацию, или маленького — и действительно довольно симпатичного — поросенка, которого Повелитель Волн со всей возможной почтительностью преподнес Повелителю Скал вчера вечером.

— Хрю! — согласился с характеристикой поросенок.

— Герцог Придд, я надеюсь, вы в курсе, что любой дворянин, ставший свидетелем неравного боя, обязан вступиться за слабейшего?

— Вы полагаете этот бой неравным, герцог?

Но каким именно этот бой полагал герцог Алва так и осталось невыясненным.

— Хрю! — высказал свое мнение виновник происходящего и с радостным визгом бросился под ноги пытавшемуся подняться герцогу Окделлу.

— Предатель! — простонал в очередной раз потерявший равновесие Дикон.

— С кем поведешься… — пробормотал себе под нос герцог Придд.

— Я не потерплю оскорблений! — Герцог Окделл предпринял очередную попытку встать на ноги.

— Ну кто бы сомневался, — прокомментировал герцог Алва. — Вот что, Ричард… Ричард!

Дикон обращение проигнорировал. Зато отозвался «виновник»:

— Хрю!

— Хм. Чего только не бывает в жизни. Вам нравится это имя? — обратился Рокэ к поросенку.

— Хрю! — подтвердил догадку Первого маршала собеседник.

— Какая прелесть! Что ж, почему бы и нет.

Валентин фыркнул и снова нацелился на лоб противника.

— Хватит, герцог. Ваша… гм, дуэль все больше напоминает избиение младенцев. Точнее, одного младенца.

— И очень докучливого, — вздохнул Валентин. Но шпагу все-таки опустил.

— Замечательно. Засим, господа, позвольте вас покинуть. Пойдемте, Ричард.

Обретший имя поросенок радостно хрюкнул и, гордо задрав пяточек, потрусил за Первым маршалом.

Дикон злобно скрипнул зубами.



~2~


У Дикона очень, очень болела голова.

Сегодня Первый маршал проснулся в превосходном настроении — что уже само по себе было весьма прискорбно — и после некоторого раздумья отправил Дикона, словно какую-то камеристку, по магазинам, наказав приобрести шейный платок. К счастью, эр не уточнил цвет, и герцог Окделл несколько утешился, купив платки в цветах Дома Скал. Да, эр назовет его идиотом — ведь и Моро бы сообразил, какие цвета нужно подбирать, — но, по крайней мере, с подобными поручениями будет покончено.

Впрочем, представ пред ясны очи своего эра, Дикон понял, что несколько переоценил свое безразличие к упрекам и инстинктивно вжал голову в плечи. Насмешек, однако, не последовало.

— Какая прелесть! — восхитился Алва, рассматривая приобретения. — Юноша, да вы просто неподражаемы! Но проблему выбора это не отменяет. Х-м-м... Ричард, вам какой больше нравится?

— Э-э-э... Черный, — пискнул переставший что бы то ни было понимать Дикон.

— Ричард, где вас носит? — не обращая на оруженосца никакого внимания, вопросил Первый маршал.

Ответом ему был оглушительный грохот, и в растворившуюся дверь с радостным визгом вплыл (практически в прямом смысле слова) давешний поросенок. Копытца поросенка явно не были приспособлены к передвижению по паркетам, в связи с чем новый домашний любимец Рокэ Алвы больше падал и «плавал», чем, собственно, ходил по дому.

— Ричард, рад вас видеть. Прошу вас, оцените покупки и выберете что-то одно.

Поросенок попытался пройтись вдоль разложенного перед ним великолепия, но снова растянулся на паркете.

— Эр Рокэ! — возопил Дикон, совсем забыв, что маршала велено было звать монсеньором.

— Помолчите, юноша. Тщательное отношение к своему туалету иногда бывает просто необходимо.

— Хрю! — согласился с утверждением Ричард и, изловчившись, отбросил подальше платок иссиня-черного цвета.

— Что ж, вкус у вас явно лучше, чем у Манриков, — удовлетворенно заметил Рокэ.

— Хрю! — обрадовался Ричард и с обожанием вцепился в золотую, совершенно «окделльского» цвета ткань.

— А чувство юмора лучше, чем у Окделлов.

— Эр Рокэ!!!

— Хватит, герцог, на это нет времени, — перебил оруженосца Рокэ, собственноручно завязывая на шее поросенка кокетливый бантик. Поросенок радостно хрюкал. — Отлично. Как раз то, что нужно. Идемте, Ричард. Пора представить вас ко двору.




Глава 5. Маскарад, Рокэ Алва/Марсель Валме, PWP, юмор/романс, NC-17



Название: Маскарад
Пейринг: Рокэ Алва/Марсель Валме
Жанр: PWP, юмор/романс
Рейтинг: NC-17
Предупреждение: кроссдрессинг
Примечание: написано на ФБ 2012



Нельзя сказать, что талигойцам в Бакрии было скучно. Но Марсель не был бы Марселем, если бы не попытался найти себе дополнительное развлечение. И хотя, как правило, его эскапады увенчивались успехом, Бакрия была слишком несуразной и необычной страной, чтобы ожидать, что все в ней будет идти привычным образом. Поэтому вряд ли стоило удивляться тому, что однажды вечером вместо того, чтобы приятно проводить время на очередном свидании, Марсель ввалился в покои герцога Алва — практически в прямом смысле этого слова.

— Только не говори, что Его Величество Бакна решил устроить… гм, бал-маскарад, — усмехнулся Рокэ, не делая, впрочем, попытки помочь Марселю подняться.

— Поверь, сейчас я бы предпочел такой исход событий, — пробормотал тот откуда-то из-под вороха ткани. Через минуту ворох закончил шевелиться и принял вертикальное положение. Марсель, облаченный в премилое женское платье с пышными юбками, потирал локоть и выглядел несколько сконфуженным.

— Тебе, безусловно, очень идет этот костюм, — буднично заметил Рокэ, внимательно рассматривая визитера. — Так что же с тобой приключилось?

— Видишь ли, я пришел к выводу, что есть одна черта, объединяющая все страны Золотых и Багряных Земель, а может, даже и всего Ожерелья. — Марсель быстро пришел в себя и уже копался в швах и складках, видимо, собираясь как можно скорее избавиться от непривычного наряда. — Где бы ты ни находился, всегда есть риск, что ревнивый муж попытается застукать тебя в разоблаченном состоянии в компании своей супруги.

— Ты спасал честь дамы, — понимающе кивнул Рокэ. — Что ж, причина более чем уважительная.

— Мне тоже так кажется, — пропыхтел Марсель. Схватка с особенностями женского костюма шла не в его пользу. — Леворукий и все кошки его! Раньше это не выглядело таким сложным.

Рокэ наблюдал за ним со странным блеском в глазах. Наконец он промурлыкал:

— Тебе помочь? — и медленно поднялся из-за стола, зачем-то отодвигая в сторону бумаги и чернильницу.

— Не откажусь, — неожиданно хрипло ответил Марсель. Повернувшись к Рокэ спиной, он добавил: — Думаю, на твой опыт в этом вопросе можно положиться.

— Вероятно.

Расшнуровывая корсет, Алва наклонился к самому уху Марселя и прошептал чуть дрожащим голосом:

— Надеюсь, дело того стоило?

Марсель слегка повернул голову и, поймав взгляд Рокэ, многозначительно ответил:

— Я не успел это выяснить.

— Сочувствую. — Внезапно Рокэ бросил заниматься корсетом и спустил руки чуть ниже, к бедрам. — Но, думаю, мы сможем это как-нибудь… гм, компенсировать.

— Герцог, вы порочный человек, — рассмеялся Марсель, не делая ни малейшей попытки вырваться.

— Тебе и в самом деле очень идет этот костюм.

Едва закончив фразу, Рокэ прижался губами к основанию шеи, чуть прикусил кожу и тут же провел языком, зализывая укус. Его правая рука переместилась с бедра на живот Марселя, скользнула ниже, надавливая, поглаживая через ткань уже — или еще? — заметно возбужденный член.

— М-м-м… Я рад это слышать. Но, может, ты все же поможешь мне от него избавиться?

Вместо ответа Рокэ подтолкнул Марселя к столу, заставляя опереться на него руками.

— Фи, герцог, разве так обращаются с дамами?

— Для иного обращения тебе следовало ввалиться прямо в мою спальню, — проинформировал Рокэ, задирая юбки и поглаживая обнажившиеся ягодицы. — Удачно, что ты ретировался с поля боя в такой спешке.

— Я непременно… м-м-м… это учту, — простонал Марсель.

— Что именно? — Жаркое дыхание щекотало кожу. Рокэ целовал и покусывал шею Марселя, его смоченные слюной пальцы уже дразняще кружились у входа. — Сударыня, я могу осведомиться о наличии у вас соответствующего опыта?

— Рокэ! — Марсель шире развел ноги, прогибаясь, подставляясь под ласку. — Ну же!

— Будем считать, что это ответ на мой вопрос.

Рокэ чуть отстранился и через секунду прижался почти вплотную. Марсель почувствовал нажатие головки у входа и тут же подался назад, насаживаясь. Рокэ зашипел, вцепился в бедра любовника и резко, практически грубо вошел почти на всю длину. И замер, то ли давая привыкнуть, то ли просто дразня.

— Ну же!

— Веди себя прилично! — прорычал Рокэ. И начал двигаться, медленно — слишком медленно, — методично и вдумчиво подбирая правильный угол.

— Прилич?.. Да!

Рокэ вышел почти до конца, контролируя направление только головкой, и тут же снова ворвался в подставленную задницу. Теперь он двигался быстро, стремительно наращивая темп и глухо постанывая при каждом толчке. Марсель лихорадочно подавался назад и бесстыдно стонал в голос.

— Ну же! — умоляюще проскулил он. Рокэ понял. Горячие пальцы обхватили возбужденный член. Секунда — и рука задвигалась в том же ритме, лаская, ублажая, приближая момент оргазма.

Удовлетворенный вскрик Марселя и победный стон Рокэ слились воедино.

Тяжело дыша, Рокэ прижался к Марселю всем телом, благодарно поцеловал в плечо; его перепачканные семенем пальцы осторожно, успокаивающе поглаживали живот любовника.

— Рокэ.

— М-м-м?

— Не то чтобы я жалуюсь. Но, может, ты все же поможешь мне выбраться из этого платья?




Глава 6. Во сне и наяву, Курт Вейзель/Юлиана Вейзель, Курт Вейзель/кэцхен, Ротгер Вальдес, PWP, юмор/романс, NC-17

Название: Во сне и наяву
Пейринг: Курт Вейзель/Юлиана Вейзель, Курт Вейзель/кэцхен, Ротгер Вальдес
Жанр: PWP, юмор/романс
Рейтинг: NC-17
Краткое содержание: «Бывают обстоятельства, в которых добродетель, сама о том не подозревая, попадает в лапки к пороку». (с) В. Камша, «Из глубин».
Предупреждение: секс втроем, вуайеризм
Примечание: написано на ФБ 2012


«Бергеры чудовищно добродетельны. Взять хотя бы моего дядюшку. Представляешь, он ни разу, повторяю, ни разу не изменил тетушке. По крайней мере, он так полагает». (с) Ротгер Вальдес
В. Камша, «Из глубин»



Вообще-то, Вальдес не собирался подсматривать.

Хотя нельзя сказать, что за портьерой он очутился совершенно случайно. Ему было очень любопытно, о ком же грезит добродетельный бергер, который всегда отмалчивался, когда речь заходила о дамах, а то и просто демонстративно удалялся из комнаты. Не то чтобы Вальдес совсем не верил в добродетельных мужчин — еще бы ему не верить, после стольких-то лет знакомства с дядюшкой Вейзелем, — но отменить фантазии не сможет никакая добродетель. В общем, как только Вальдес ощутил присутствие в доме кэцхен и понял, к кому именно они направляются, он не удержался.

К месту боевых действий Вальдес подоспел как раз вовремя. Вейзель спал, как убитый. «Сном праведника», — мысленно съехидничал Вальдес. Но две ведьмы уже забрались в широкую постель, губами и осторожными прикосновениями рук выдергивая приглянувшегося мужчину из сна, мягко, аккуратно, так, что не сразу поймешь, где кончается сон и начинается явь, та явь, что бывает куда ярче самых диких и необузданных фантазий. Вейзель что-то неразборчиво пробормотал и открыл правый глаз. Одна из ведьм сразу притянула его к себе и впилась в губы долгим, обещающим поцелуем, а когда отстранилась, вместо нее рядом с дядюшкой Вейзелем сидела тетушка Юлиана. Вальдес разочарованно крякнул и тут же зажал себе рот ладонью. «Ш-ш-ш, — напевно говорила кэцхен. — Ты звал ее. Она здесь, она с тобой. Она для тебя». Другая ведьма между тем целовала шею Вейзеля, одновременно стягивая с него ночную рубашку. Сотканное из ветра и шелеста листьев крылатое создание, она почему-то не спешила меняться. Но, наконец, выбор, похоже, был сделан: посветлели волосы и округлились, налились соком плечи. Видимо, Вейзель и в самом деле предпочитал полных блондинок. Вальдес вытянул шею, пытаясь рассмотреть ее лицо. И обомлел. На секунду зажмурился, тряхнул головой. Открыл глаза. Но фантасмагоричная картина и не думала исчезать. Рядом с Вейзелем на кровати сидели две абсолютно одинаковые женщины. Хотя Вальдес знал совершенно точно, что у тетушки Юлианы сестры-близняшки не было.

Оторвавшись от губ первой ведьмы, Вейзель чуть повернул голову назад и на секунду замер. Кэцхен смеялись; ничуть не смущенные его замешательством, они продолжали ласкать уже освобожденное от одежды тело. Но, вопреки общей суеверности бергеров, сбить этого конкретного человека с пути истинного оказалось не так-то просто.

— Я сплю, — уверенно сообщил потолку Вейзель. И потянулся ко второй ведьме.

Ранее Вальдес честно собирался ретироваться после этого момента, но теперь буквально прирос к месту. Ведьмы гладили и целовали Вейзеля, но тот не оставался в долгу: его руки, казалось, были везде, двигались быстро и в то же время вдумчиво, каким-то непостижимым образом успевая ласкать, ублажать обеих женщин. Кэцхен больше не смеялись. Их прикосновения становились все жарче, все требовательнее. Наконец одна из ведьм опустилась ниже, наклонила голову к паху, вбирая в рот возбужденный член. Вейзель приглашающе приподнял бедра и зарылся рукой в светлые волосы, не притягивая, а поглаживая, пропуская через пальцы тяжелые пряди.

— Люблю тебя, — простонал он и завел вторую руку за спину, на ощупь, но безошибочно дотрагиваясь до второй ведьмы, лаская ее живот и бедра. Пальцы зарылись в волосы на лобке, не пытаясь углубить движение, а просто поглаживая, надавливая на какие-то точки. Этого хватало, чтобы вырывать у ведьмы стоны, становившиеся все более и более голодными.

«Вот так, господин вице-адмирал. Никогда не стоит недооценивать значение многолетнего опыта», — мысленно сыронизировал над собой Вальдес. Он отчаянно боролся с подступающим возбуждением: дрочить на то, как дядюшка Вейзель занимается любовью со своей женой — это уже слишком. Пусть даже в таких… пикантных обстоятельствах.

Между тем Вейзель, как-то очень яростно сбросив на пол мешающую подушку, полностью опустился на кровать и позвал:

— Иди ко мне. Как тогда…

Кэцхен поняла. У них свои пути и свои способы. Вейзель отнял руку от волос продолжающей ласкать его член ведьмы и с жадным стоном подхватил под бедра другую, удерживая ее над собой, лаская языком ее лоно. Ведьма тихонько вскрикивала, подаваясь навстречу этим ласкам. А ее подруга выпрямилась и, мягко и как-то одобрительно проведя руками по животу Вейзеля, опустилась на его член. Вейзель выгнулся, толкаясь в горячее, жаркое тело, но — судя по стонам — ни на секунду не прекращая ублажать свою вторую партнершу.

Вальдес сдался и запустил руку в штаны. Перед глазами, вместо привычных образов, крутилась какая-то ерунда. Он почему-то вдруг вспомнил Бергмарк и тетушку Юлиану, как она вечерами сидела у камина с шитьем, слушая болтовню молодежи и время от времени бросая на супруга веселые взгляды. Он вспомнил, как Вейзель временами в ответ на их болтовню о дамах возводил очи горе, задумчиво поглаживал — словно лаская — ручку кресла или стенки бокала. Он много чего вспомнил, на что раньше не обращал внимания и что сейчас было, пожалуй, все-таки не особо к месту, хотя и не мешало. Мысли текли параллельно, двигавшаяся в унисон троица на кровати и так в достаточной мере разгоняла кровь, а возбуждение и без того достигло такой силы, что помешать ему мог разве что сигнал о нападении на Хексберг неприятеля. Вальдес двигал рукой все быстрее и, наконец, кончил, зажмурившись и зажав себе рот ладонью.

Открыв глаза, он понял, что за собственным оргазмом пропустил момент, когда угомонилась троица на кровати. Но нельзя сказать, чтобы он об этом жалел. Любопытство отступило, то ли удовлетворенное, то ли пристыженное.

Ведьмы растянулись рядом с сонным, но не прекращавшим поглаживать их Вейзелем, явно настроенные на второй раунд. Вальдес усмехнулся, вытер руку о портьеру — то-то сплетен будет наутро в людской — и тихонько ретировался.


***


Утром Вальдес столкнулся с Вейзелем на лестнице и не смог удержаться от ехидного:

— Как спалось, дядюшка?

Он ожидал чего угодно, но не того, что Вейзель широко, как-то непривычно улыбнется и ответит:

— Благодарю вас, Ротгер, замечательно. Однако… Признаться, я не думал, что так сильно соскучился по дому.




Глава 7. Куда приводят мечты, кэцхен/Ротгер Вальдес, Олаф Кальдмеер/Ротгер Вальдес, драма, R



Название: Куда приводят мечты
Пейринг: кэцхен/Ротгер Вальдес, Олаф Кальдмеер/Ротгер Вальдес
Жанр: драма
Рейтинг: R
Примечание: написано на ФБ 2012



Она приходит каждую ночь, и ей все равно, где он при этом находится: в Хексберг, Ноймаре или Придде. Хотя местоимение «она» тут не совсем уместно: уже несколько месяцев у нее мужское тело, уверенные сильные руки и знакомые серые глаза, в которых временами вспыхивают небесно-голубые искры. Ее мягкие, но настойчивые прикосновения выдергивают из сна и тут же погружают в другой, обещая свободу и забвение, прогоняя горечь, которая в последнее время постоянно грозит вырваться на поверхность. И пусть сопротивляться звездоглазому безумию практически невозможно, Вальдес все равно выскальзывает из крепких объятий и тихо просит: «Не надо». Серые глаза смеются – так, как никогда не смеялись и не будут те, другие, – в них предвкушение и понимание, пьяная радость бытия и маленькая крупица боли, почти неразличимая за блеском упоения свободой. Отражение его собственного взгляда. «Ты зовешь его. Все время зовешь. Ты звал, и он пришел». Слова переливаются плеском волн, завораживающим, манящим, и руки блуждают по телу, оглаживая, лаская, требуя и обещая. Вальдес сдается этому обещанию. Он выбрал, давно выбрал наслаждение и остроту жизни, и потом, Вальдес все еще помнит, на каком он свете. Олаф спит в апартаментах, отведенных ему регентом двумя этажами выше. Олаф, с его серьезным и твердым взглядом, Олаф, улыбающийся ему светло и горько и ничуть не боящийся этой горечи. Олаф спит, и здесь сейчас кэцхен, а не ожившая недоступная фантазия. Вальдес цепляется за эту мысль, как утопающий за протянутую руку. Он помнит об этом, целуя уже привычно твердые губы, помнит, ощущая, как теплые руки осторожно раздвигают ягодицы, держит в уплывающем сознании, с требовательным стоном разводя ноги чуть шире и нетерпеливо подаваясь вперед. И только когда Вальдес почувствует осторожное нажатие головки у входа и резко дернется, насаживаясь почти до основания, у него вырвется отчаянное: «Олаф!»


По утрам Вальдесу все сложнее смотреть Олафу в глаза. Нет, он не стыдится своих желаний, хотя и не знает, как бы тот отреагировал на подобные фантазии. Но каждая ночь, когда Вальдес с упоением и восторгом отдается кэцхен, вместо того чтобы подняться на два этажа и рискнуть постучать в закрытую дверь, каждая ночь, когда он ищет больше чем просто физическое сходство в знакомых чертах, каждая ночь в объятиях ожившей фантазии добавляет новый камень в кладку стены, вырастающей между ним и Олафом. И Вальдес все отчетливее понимает, что однажды, когда эта стена окончательно станет непреодолимой, ему захочется сказать, прокричать в лицо ведьме: «Это ты лишила меня возможности узнать его настоящего!» Но он никогда этого не сделает. Потому что в глубине души прекрасно знает, что услышит в ответ.




Глава 8. (Не)серьезно, Олаф Кальдмеер/Ротгер Вальдес, драма/романс, R



Название: (Не)серьезно
Пейринг: Олаф Кальдмеер/Ротгер Вальдес
Жанр: драма/романс
Рейтинг: R
Примечание: написано на ФБ 2012



– Ваше вино, дорогой адмирал.

В глазах Вальдеса веселыми огоньками пляшут отголоски недавнего безумия, и это почему-то заставляет Олафа сказать вслух то, что он обычно с горькой иронией проговаривал лишь про себя:

– Вы не находите, что такое обращение в нашей ситуации несколько двусмысленно?

Смысла в этом вопросе нет никакого, потому что Вальдес – конечно же – обращает все в шутку:

– И как же мне прикажете к вам обращаться? «Враг мой»?

– Не стоит. – Мысли о войне и собственном скользком положении немедленно вылетают из головы. – «Мой» – это слишком личное, – Олаф чуть запинается, понимая, что невольно сказал еще большую двусмысленность, но все-таки заканчивает: – Если, конечно, вы и в самом деле не считаете меня своим личным врагом.

– Вы слишком серьезны, да еще и на ночь глядя, – Вальдес озорно улыбается и добавляет: – Враг мой, – и Олаф не может удержаться от ответной улыбки. – Решено, теперь я буду к вам обращаться только так и предоставлю гадать, что именно скрывается за этими словами. Может, хоть это невинное развлечение позволит вам… расслабиться.

– Вы полагаете, мне это нужно? – иронично спрашивает Олаф и сам морщится от своего тона, потому что вопрос звучит слишком серьезно.

Особенно для человека, которого раздевают руки любовника.

Вместо ответа Вальдес легко касается губами его губ и сразу же, не позволив углубить поцелуй, наклоняет голову, впиваясь в шею. Олаф тихо ахает, то ли от неожиданности, то ли от внезапно нахлынувшего острого возбуждения.

– Что ж, похоже, работает. – Вальдес смеется, и не ясно, о чем он сейчас – о своей дурацкой затее с обращениями или о своих поцелуях.

Олаф чуть отстраняется, стряхивает остатки одежды, берет лицо любовника в ладони и внимательно смотрит ему в глаза.

Вальдес смеется. А в глубине черных глаз бьется что-то неуловимое, одновременно и знакомое, и непонятое, немного темное и странным образом родное. То самое «что-то», которое раз за разом заставляет Олафа приходить… и оставаться до утра. Пить вино, глядя на огонь в камине или на игру зимних огней за окном. Говорить или молчать. Смотреть на Вальдеса или даже не смотреть. Заниматься с ним любовью. Просто быть рядом. Искры в глубине черных глаз – фрагменты занимательной мозаики, сложить которую почему-то кажется таким важным, как будто в ней зашифрованы все секреты мироздания.

Вальдес придвигается ближе, прижимается сильнее, его руки ласкают спину, плечи, грудь Олафа. Легкие, почти невесомые касания, заставляющие тянуться навстречу, пытаясь угадать, где в следующий раз окажутся проворные пальцы, чтобы чуть опередить и тем самым заставить их задержаться. Разгадывание загадок – единственное развлечение, доступное Олафу Кальдмееру, и единственное искушение, перед которым он не может устоять.

Вальдес тихо шепчет куда-то в ключицу:

– Будьте несерьезны, возлюбленный враг мой, – и резко опускается на колени. Проводит языком по стволу, дразняще касается уздечки и, все еще улыбаясь, обхватывает губами напряженную плоть.

Олаф знает: в вошедшем в поговорку легкомыслии Вальдеса куда больше наносного, чем кажется. И то, что он все еще не может точно определить, когда тот шутит, а когда говорит серьезно, возбуждает еще сильнее. Но как только последние слова Вальдеса доходят до уплывающего сознания, Олаф вдруг отчетливо понимает, что все это совершенно не важно. Потому что он незаметно дошел до той черты, за которой все загадки мира могут дружным строем отправляться к Леворукому. И остается лишь отчаянно молиться, чтобы он действительно только дошел до, а не перешел за. Ведь в глубине души Олаф знает: ему недоступно слово «несерьезно».


И когда несколько месяцев спустя накануне возвращения в Дриксен Олаф скажет Вальдесу: «Прощайте, возлюбленный враг мой», – он будет серьезен. Каждым своим словом.




Глава 9. Пленник, Олаф Кальдмеер/Ротгер Вальдес, романс, NC-17



Название: Пленник
Пейринг: Олаф Кальдмеер/Ротгер Вальдес
Жанр: романс
Рейтинг: NC-17
Предупреждение: связывание
Примечание: написано на ФБ 2012



— Я надеюсь, вас устраивает эта комната?

— Вполне. Благодарю. — Олаф через силу растягивает губы в подобии улыбки. Здесь, в Придде, Вальдес ведет себя все так же: изысканно-гостеприимно и до неприличия учтиво. И это почему-то смущает куда больше, нежели то, чем они занимаются ночами вот уже несколько недель.

— Если хотите, я попрошу регента подыскать вам другие апартаменты, — Вальдес игриво улыбается, и Олаф читает в его глазах продолжение: «Поближе к моим».

— Ротгер! — Олаф не знает, смеяться ему или оскорбляться этим шуткам. Намеки на их странные, безумные отношения его не смущают. Скорее, возбуждают — и Вальдес прекрасно знает об этом. Но каждая попытка замолчать, задвинуть в дальний угол его собственное положение моментально выводит Олафа из равновесия. Вот и сейчас он не удерживается и добавляет: — Вряд ли регент поймет такое повышенное внимание к вашему пленнику.

— Не моему, а капитана Джильди, — отшучивается Вальдес, быстро опустив глаза, но Олаф все же успевает увидеть в них искру боли.

Уже через несколько секунд Вальдес снова поднимает взгляд. Он смотрит весело и безмятежно, но Олаф все равно говорит:

— Простите, — и осторожно дотрагивается до руки Вальдеса, подкрепляя этим прикосновением свою просьбу.

Тот качает головой и вместо ответа подается вперед, касаясь губами губ, медленно оглаживая плечи.

— Забудьте, — шепчет Вальдес между поцелуями. И Олаф понимает, что речь не о вырвавшейся у него фразе, а как раз о том, о чем забыть он не в силах. Но все равно на какое-то мгновение его накрывает уверенность, что он сможет выполнить эту просьбу.

Впрочем, Олаф и так быстро забывает обо всем на свете, растворяясь даже не столько в прикосновениях, сколько в стонах любовника — то игривых и поощрительных, то острых и жадных. Эти стоны возбуждают сильнее, чем самые интимные ласки, и Олаф теряет способность соображать задолго до того, как они оказываются в постели. Потому, когда Вальдес, изогнувшись, подцепляет с пола свой шейный платок и почти светским тоном интересуется:

— Не хотите воспользоваться? — и вытягивается на кровати, весьма недвусмысленно закинув руки за голову, Олаф не сразу улавливает суть вопроса. А поняв, недоуменно смотрит на любовника — в черных глазах, шалых и жадных, теплится нежная, понимающая искорка. Вальдес улыбается и добавляет, одновременно и игриво, и серьезно: — Вдруг это доставит вам удовольствие?

От тона, которым он произносит последнее слово, по спине пробегают мурашки. И все же Олаф отвечает, вполне осознанно:

— Не думаю.

— А если это доставит удовольствие мне? — нарочито невинно спрашивает Вальдес.

Вопрос, минуя уши и мозг, отзывается пожаром прямо в паху. Олаф судорожно сглатывает и перемещается в изголовье кровати. Вальдес удовлетворенно мурлычет, мешая сосредоточиться, и, как только оказывается затянут последний узел, легко проводит языком по оказавшейся у самого его лица головке и с голодным стоном накрывает губами возбужденный член. Олаф ахает от неожиданности и отодвигается, разрывая контакт: он слишком возбужден и не уверен, что сможет остановиться. Вальдес разочарованно вскрикивает и подается вперед, натягивая до предела только что затянутые путы. И Олафу срывает крышу. Он впивается в припухшие губы грубым поцелуем, его руки быстро пробегают по груди, спускаются почти до самого паха и там замирают, поглаживая низ живота. Вальдес стонет ему в рот и нетерпеливо двигает бедрами. Олаф забывает о собственном возбуждении, по амплитуде движений, по оттенкам гортанных вскриков улавливая, насколько его любовник и в самом деле готов потерять терпение. Когда он аккуратно всасывает головку члена, Вальдес, и так-то отзывчивый и откровенный, выгибается дугой, и Олаф чуть не кончает он ощущения напрягшихся мышц под своими руками. Он двигает головой, все глубже вбирая напряженную плоть. Вальдес уже даже не стонет, а тихонько поскуливает. А потом неожиданно ясным голосом то ли просит, то ли приказывает:

— Хватит. Не хочу… кончить… так.

Олафу чуть не до дрожи хочется еще раз коснуться головки, дразняще провести языком по стволу, но он подчиняется, подчиняется беспрекословно. Он сам связан, связан по рукам и ногам — желаниями Вальдеса, его просьбами и стонами, его удовольствием и наслаждением. Олаф улыбается, сам не понимая, чему, и переключает свое внимание на призывно раздвинутые бедра любовника, целуя, прикусывая чувствительную кожу на внутренней стороне, лаская и разминая смазанными маслом пальцами колечко мышц у входа. Вальдес лихорадочно дергается навстречу, пытаясь раскрыться до предела, бесстыдно подставляясь под ласки, и Олаф сам не может сдержать голодного стона.

— Давай же! — рычит Вальдес и через секунду добавляет уже совсем другим, скулящим голосом: — Пожалуйста…

Олаф входит одним плавным, скользящим движением. Вальдес победно вскрикивает, подается вперед и вдруг, извернувшись, закидывает ноги ему на плечи. От силы, глубины, остроты проникновения темнеет в глазах, и Олаф стонет в голос, не пытаясь сдерживаться, и толкается глубже, двигаясь все быстрее. И когда он касается рукой члена Вальдеса, тот снова выгибается дугой и почти кричит, кончая. И Олафу кажется, что именно этот громкий вскрик наслаждения обрушивает его собственный оргазм.

Отдышавшись, он тянется к изголовью кровати и растягивает узлы. Но и освободившись от пут, Вальдес лежит все в той же позе — закинув руки за голову и полуприкрыв веки, — расслабившийся, насытившийся, удовлетворенный, и Олафу кажется, что будь это физически возможно, он бы кончил еще раз — от одного его вида.

С минуту полюбовавшись картиной, Олаф падает рядом, и Вальдес тут же «оживает», прижимаясь к нему всем телом. И шепчет — хриплым, сорванным голосом:

— Ну как? Помогло?

И Олаф смеется, впервые от души смеется этой дурацкой шутке. Он и в самом деле в плену. В плену того острого наслаждения, которое дарит ему удовольствие любовника.

Но, вопреки рассудку, горькая сладость этого открытия его совершенно не смущает.




Глава 10. Без названия, Ротгер Вальдес/Олаф Кальдмеер, драма, PG


Кертианские однострочники, заявка «Вальдес | Кальдмеер. «Это могло быть любовью, но так и не стало».



– Шпага была найдена по приказу вице-адмирала Вальдеса, – говорит Райнштайнер. И впервые на памяти Олафа прячет глаза. – На борту Ноордкроне.

Заявление настолько немыслимо, что Олаф теряет дар речи. Хексбергский залив, крики кавиотов, шум волн и пляска ветра. Затонувший корабль и все и всё, что на нем осталось. Разве это возможно? А даже если возможно, то – зачем?

Весеннее солнце играет с тающим снегом. Олаф знает, что не смог бы этого увидеть, даже если бы они еще были в Придде, и все же видит, как в окне далекого замка чуть приподнимается штора. Он видит черные глаза Вальдеса – в них вспыхивают злые яркие искры, те же искры, что вспыхивали каждый раз, как только речь заходила о возвращении пленников в Дриксен.

И хотя Вальдес сейчас за тысячу хорн, Олаф столько же для него, сколько и для себя отрешенно проводит рукой по очищенной от ржавчины стали. Он понимает, слишком хорошо понимает смысл этого неожиданного и немыслимого подарка. И точно так же понимает, что больше никто на свете не сможет расшифровать это послание.

Олаф берется за эфес возвращенной шпаги, как брался за бокал вина в резиденции регента Талига, и снова дает Вальдесу безмолвное обещание не сдаваться. Или, по крайней мере, попробовать не сдаться.

Но только в эту минуту, глядя на возвращенную из небытия шпагу, Олафу впервые понимает, что их с Вальдесом нелепое знакомство, длинное путешествие, разговоры, бодрящие споры и особенно этот прощальный подарок – всё это могло быть любовью, но так и не стало. К счастью?

Олаф гонит от себя мысль о том, что это все-таки стало любовью. Любовью, которой не было и не будет.




Глава 11. Мой маршал, Лионель Савиньяк/Чарльз Давенпорт, general, PG



Название: Мой маршал
Пейринг: Лионель Савиньяк/Чарльз Давенпорт
Жанр: general
Рейтинг: PG



– Мой маршал, я прошу использовать меня согласно моим способностям.

– Именно этим я и занимаюсь, – в кои-то веки снизошел до ответа Савиньяк. Над развязанным шейным платком билась голубая жилка, а черные глаза горели закатным пламенем. Гаунау шестнадцать раз правы, рисуя Чужого черноглазым!

Маршал Севера мечтательно смотрел на дурацкий ручей, битый час внимавший его беседе с Жирным, и думал. О чем-то. Маршалу Севера нет дела ни до все еще сомневающегося Хеллингена, ни до торчавших поодаль молчаливых и настороженных «фульгатов», ни до Сец-Алана, который упадет в обморок, узнав об этой дурацкой прогулке к «границе». И уж тем более ему нет дела до капитана Давенпорта.

Тварь закатная!

Лионель Савиньяк поправил перевязь и изрек:

– Ваше дело – видеть, или, если угодно, чувствовать то, что не чувствуют другие. Этим и займитесь.

От пронзительного взгляда Чарльза привычно бросило в жар, и уже в который раз захотелось маршала придушить. Или не придушить, а некуртуазно и неаристократично съездить этому маршалу в челюсть. Ни за что конкретно и за все сразу, а больше всего – за этот скользящий сквозь тебя взгляд, от которого чувствуешь себя даже меньше чем пустым местом. У пустого места есть хотя бы шанс стать со временем чем-нибудь важным.

Чарльз Давенпорт привычно злился, а маршал Севера привычно размышлял. О войне, Торке, Придде, фок Варзов и Алве, о Талиге и Олларии, о Дриксен и Гайифе. И, может быть, о матери и братьях. Совсем немного, потому что позволить себе роскошь думать об этом всерьез маршал не мог. Это Чарльз понял.

Злость фыркнула и наподдала задом.

– Ундии… Что ж, пожалуй… – пробормотал Савиньяк себе под нос, и Чарльз понял, что охоты за призраками и пророчествами не было. И все же она была. Потому что свет уходящего солнца играл с прозрачной водой, расцвечивая ее всеми цветами радуги, а Чарльз в кои-то веки действительно видел, видел ясно и отчетливо, видел так, как никогда раньше. Куда там землетрясениям!

Лионель чуть заметно тряхнул головой, прогоняя из сознания замок с флюгерами в виде оленей, заросли белой сирени, закатное озеро с золотой водой… и еще кое-что.

– Давенпорт, через полчаса я жду Хеллингена и Реддинга.

Чарльз с трудом подавил довольную улыбку. Мир был прекрасен! Безумные игры с Хайнрихом окончены, причем куда лучше, чем кто бы то ни было мог ожидать, а впереди маячила единственно нужная сейчас драка. И не только она одна.

Давенпорт радостно кивнул – в черных глазах Лионеля мелькнула искра недоумения.

– Да, мой маршал!

«Мой. Действительно, мой»

Но сначала – дело.


Только прогнать из памяти чужие фантазии будет не так-то просто.




Глава 12. Без названия, Сильвестр/Катарина Ариго, драма, PG

Кертианские однострочники, заявка «Сильвестр / Катари. «Любовь последняя чиста...»



Шадди – единственная слабость, которую позволяет себе кардинал Сильвестр.

Наши привязанности суть наши уязвимые места. Сильвестр загнал Бонифация в Багерлее как только понял, что слишком привязался к молодому, деятельному епископу. Сильвестр с радостью отпустил Германа в Лаик, потому что иначе того пришлось бы загнать в Багерлее. Теперь рядом с правителем Талига не было никого, кто мог бы по-настоящему тронуть его сердце. Никого, кроме одного человека.

О плотских желаниях Сильвестр забыл лет пять назад. Может, потому и не понял сразу, что именно с ним происходит. Утомленное возрастом тело молчало, но, как оказалось, своенравному сердцу это не помеха. Скромница-королева на троне десятый год, но понять, кто такая Катарина Ариго и что ей нужно на самом деле, может разве что Леворукий. Это не может не восхищать. Это восхищает и будоражит, так, словно вернулась молодость и наивная, чистая, всепоглощающая радость бытия. Сильвестр знает себя слишком хорошо, чтобы не понимать, что именно это означает. И пусть тело по-прежнему молчит… Что ж, говорят же, что любовь последняя чиста. То, что его последняя любовь оказалась чиста именно в этом смысле слова, можно было бы счесть иронией. Если бы правитель Талига мог позволить себе иронию такого рода.

Наши привязанности суть наши уязвимые места. И именно поэтому Сильвестр недрогнувшей рукой вписывает в свой «список смертников»: Катарина-Леони Оллар.




Глава 13. Разговор, Лионель Савиньяк/Катарина Ариго, юмор/романс, PG



Название: Разговор
Пейринг: Лионель Савиньяк/Катарина Ариго
Жанр: юмор/романс
Рейтинг: PG
Предупреждение: АУ



– Выбирай. Я и титул графини Савиньяк, или можешь идти к Леворукому!

– Это ты выбирай. Я и весь Талиг в нашем распоряжении, или можешь идти к Леворукому!

– Я не намерен играть роль левретки вдовствующей королевы.

– А я намерена остаться вдовствующей королевой и главой регентского совета.

– Интриганка!

– Гордец!

– Честолюбивая стерва!

– Самовлюбленный болван!

– Ты совсем не изменилась!

– Кто бы говорил!

– Ладно… Ладно, ты права, я самовлюбленный болван.

– Ты тоже прав. В чем-то. Я…

– И я согласен

– Ты сегодня удивительно покладист. Но ты меня перебил. Это я согласна.

– Создатель, теперь будем по этому поводу ссориться? Кто кому уступает, да?

– Конечно. Или ты забыл, что все наши разговоры больше похожи на ссоры? Правда, не припомню, чтобы ты раньше жаловался.

– Я тоже не припомню, – охотно согласился Лионель, поудобнее растягиваясь на кровати и обнимая лежащую рядом женщину. Катари права: он сегодня удивительно покладист.




Глава 14. Не больше чем друзья, Лионель Савиньяк/Рокэ Алва, Рокэ Алва/кузины Фарнэби/Лионель Савиньяк, драма, R



Название: Не больше чем друзья
Пейринг: Лионель Савиньяк/Рокэ Алва, Рокэ Алва/кузины Фарнэби/Лионель Савиньяк
Жанр: драма
Рейтинг: R
Краткое содержание: «Тот вечер они завершили еще более нескромно, но кузинам Фарнэби это понравилось». (В.В. Камша, СВС. Полночь)
Предупреждение: групповой секс
Примечание: написано на ФБ 2013



Рокэ мурлычет, расслабленно и почти удовлетворенно: Луиза Фарнэби вдумчиво ласкает его грудь, выцеловывая на коже только ей понятные символы. Лионель украдкой любуется разметавшимися по постели черными кудрями, четким овалом лица, полуприкрытыми глазами с длинными ресницами, а потом не выдерживает и проводит рукой по щеке Рокэ, аккуратно, почти невесомо, и осторожно касается губами закушенных губ. Рокэ ахает и, забывшись, отвечает на поцелуй, страстно, жадно и почти безумно. Девушки смеются. Лионель торопливо отстраняется, стараясь не встречаться с Рокэ взглядом. Все в порядке, дамы, маршал Алва и генерал Савиньяк — всего лишь друзья, немного увлекшиеся любовной игрой, поддавшиеся очарованию момента.

Рокэ тоже смеется, так, как умеет только он, — смесь беззаботности и горькой обреченности, — а потом стремительно опрокидывает Луизу на постель, подминая под себя, резко, почти грубо. Лионель на свой манер следует его примеру, подхватывая Марию под бедра и опуская ее на свой член. Острые ноготки недовольно царапают его грудь: он совсем забыл, что Мария предпочитает сама задавать темп, а такие фокусы нравятся Луизе. Впрочем, какая разница. Лионель, извиняясь, гладит полные бедра и замирает, возвращая инициативу. Мария двигается медленно и размеренно, а Лионель смотрит на Рокэ. На поджимающиеся при каждом толчке ягодицы, на оглаживающие бока любовницы длинные пальцы, на стекающие по спине капельки пота. Лионелю до боли хочется проследить это движение языком, медленно спускаясь вдоль позвоночника все ниже и ниже, до самого конца… Леворукий! Лионель рычит, как раненый зверь, и, резко поднявшись, впивается в шею Марии поцелуем-укусом. Она вскрикивает и начинает двигаться быстрее, а он, сжимая в объятиях разгоряченное тело, кожей чувствует на спине взгляд Рокэ. Что ж, теперь его очередь фантазировать и сходить с ума, выплескивая запретную страсть в поцелуи и ласки для случайной любовницы. Лионель не станет оборачиваться. Он и так знает, что увидит в глазах Рокэ — боль и отблески закатного пламени, которое, по мнению Алвы, ждет любого, кого он посмеет пустить в свое сердце. И потом, по молчаливой договоренности, в такие ночи они смотрят в глаза друг другу только один раз — в самом конце, ловя отголоски наслаждения и все-таки разделяя его на двоих. Хотя бы немного. Хотя бы так.

Рокэ Алва и Лионель Савиньяк — не более чем просто друзья.

И им обоим мало, до физической боли мало этой дружбы.

И это — единственная причина, по которой Рокэ осмелился подпустить Лионеля настолько близко.




Глава 15. Почти от чистого сердца, Катарина Ариго/Марианна Капуль-Гизайль, Робер Эпинэ/Марианна Капуль-Гизайль, драма, PG



Название: Почти от чистого сердца
Пейринг: Катарина Ариго/Марианна Капуль-Гизайль, намек на Робер Эпинэ/Марианна Капуль-Гизайль
Жанр: драма
Рейтинг: PG
Примечание: написано на ФБ 2013



— Никогда ничего не делай ради меня! — Робер резко заливается краской. — Ты не обязана… считаться с моей любовью. Марианна понимает, что во дворце ей не место.

Катарине хочется улыбнуться, но она знает, что давно разучилась это делать. По крайней мере, искренне. Поэтому она просто чуть качает головой:

— Ты ошибаешься. Я принимаю баронессу Капуль-Гизайль ради себя. Я понимаю, почему ты выбрал ее. Рядом с ней не так холодно.

Рядом с Марианной не просто не холодно — рядом с ней горячо. Марианна умеет улыбаться светской улыбкой, чуть приподнимая кончики манящих губ и прикрывая глаза так, чтобы собеседник не увидел в них холода. Но Марианна умеет и улыбаться от души, всем телом, глазами, которые в такие минуты заменяют свет и тепло солнца. Плакать, наверное, она тоже умеет, хотя Катарина знает, что никогда этого не увидит. Катарина никогда не увидит ничего из того, что Марианна оставляет для самых родных и самых близких. Известнейшая куртизанка Олларии, светская львица, отличная актриса — без этого в ее жизни нельзя, — она каким-то чудом сумела сохранить в душе маленький уголок честности, искренних чувств, настоящей жизни. Как у нее получилось? Эту тайну так хочется разгадать. Эту тайну Катарина никогда не разгадает. Поэтому она просто тянется к Марианне, тянется душой и телом, впервые в жизни не сдерживая порыва, о котором никто никогда не узнает. Катарина греется в лучах чужой любви и верит, почти искренне верит, что под слоем пепла ее сердце еще не умерло окончательно. Почти искренне.

Катарина все-таки усмехается, хотя, конечно, Робер этого не замечает. Он много чего не замечает, но он умеет видеть свет — везде, где только возможно, везде, где свет только есть. Именно это и нужно хорошим актрисам, чтобы не разучиться по-настоящему улыбаться. Катарина понимает не только то, почему Робер выбрал Марианну, но и то, почему Марианна выбрала его. Выбрала — и не откажется от этого выбора. Но усмехается Катарина по другой причине: сейчас впервые с возобновления их знакомства она говорит с Робером искренне. Почти. А полная откровенность ей никогда не будет доступна. Ни с кем. И Катарина снова повторяет, наслаждаясь возможностью говорить почти от чистого сердца:

— Я понимаю, почему ты выбрал ее. — «Слишком хорошо понимаю».




Глава 16. Без названия, Рокэ Алва и все-все-все, стеб, PG-13

Пейринг: Рокэ Алва и все-все-все :D (ну или просто многие)
Жанр: треш глум стеб
Рейтинг: PG-13
Предупреждение: гет, слэш, треш
Примечание: Написано на ОЭ-фест по заявке «Алва/кэцхен. Кэцхен, даря любовь, принимает облик самого желанного человека. А в каком облике они прийдут к Рокэ Алва, который уже давно запретил себе любые движения сердца? В истинном или...»



Темную спальню освещала только одинокая свеча да свет полной луны, пробивавшийся сквозь неплотно задернутые шторы. Рокэ Алва крепко спал. По его лицу блуждала рассеянная улыбка. Ему снилась Кэналлоа.

— Рокэ, — позвал тихий голос. Нежные руки аккуратно отбросили со лба прилипшие пряди волос. — Рокэ…

— М-м-м, — сонно отозвался Алва и открыл глаза. Сначала ему показалось, что он смотрит в зеркало. Потом — что он сошел с ума. Потом Алва сложил два и два, получил четыре и с воплем подскочил на постели. — Леворукий!

— Рокэ, — продолжал звать тихий голос. Руки оставили в покое лоб и принялись осторожно оглаживать скулы.

— Я почти сорок лет Рокэ, — огрызнулся Алва, отодвигаясь. — Извращенцы! — он зло стукнул кулаком по простыням. — Мне дом снился, понимаешь ты! Дом! Дожили, уже детство вспомнить нельзя!

Сидевший на кровати Алваро Алва игриво улыбнулся.

— Убери ЭТО! — взвыл Алва и запустил в ночного гостя подушкой.

Кэцхен на секунду растворилась, пропуская материальный предмет сквозь себя, — подушка с тихим «шлеп» упала на пол.

— Позови другого, — предложила ведьма голосом Алваро. — Другого, другую. Позови кого хочешь, и он будет. Здесь будет, с тобой будет.

— И почему всем вокруг кажется, что мне только это и нужно? — вопросил Алва у мироздания.

Ведьма рассмеялась, и ее волосы из темных стали светлыми. Алва поперхнулся возмущенным стоном.

— Это его я, по-твоему, зову?! Я его и так сутки напролет вижу!

— Ты думаешь о нем, — возразила ведьма. Нежная улыбка на лице Марселя Валме смотрелась очень непривычно.

— Думаю, — согласился Алва. — Как бы мне от него отделаться думаю. Он же мне покоя не дает: каждую минуту новый план «как веселее провести время». Тонто, вьехаррон, Марианна… Эй, стой, куда?!

Но ведьма уже снова превращалась. Округлились плечи, опять потемнели глаза и волосы, а прямо перед носом Алвы выросла убедительная грудь. На белой коже, словно капли крови, алели прилипшие лепестки роз.

— Она будет здесь, она будет сейчас, она будет для тебя.

— Не надо, — отмахнулся Алва. — Я не открываю чужих подарков. Пусть с баронессой пребудет Эпинэ, а я лучше выпью «Черной крови» за их з... Закатные твари!!!

Стоило Алве произнести имя «Эпинэ», как ведьма понимающе кивнула и в темных волосах появилась приметная седая прядь.

— Час от часу не легче. Я же сказал, что не открываю чужих подарков. Я не буду спать с любовницей Эпинэ и я точно так же не буду спать с любовником Марианны. Какая часть этой формулы тебе не понятна? У вас, потусторонних существ, как вообще с логикой?

Ведьма обиженно надула тонкие губы и дернула себя за длинную светлую прядь.

— О как! — восхитился Алва, глядя в лицо Савиньяка. — Это уже интереснее. Ты кто, Ли или Милле? — прождав секунд пять и не получив ответа, он продолжил: — Надо монетку бросить. Сделаешь одну? Я-то в спальне денег не держу. — Последнюю фразу он произнес с явным сожалением.

Ведьма завела свою обычную песню:

— Ты звал… — тут она внезапно запнулась и задумалась.

— Ага, звал, — подтвердил Алва. — Кого я только ни звал. Если учесть, что на ваш гальтарский так, судя по всему, переводится слово «думал». Я о половине Талига думаю, что ж мне теперь, со всеми спать? Тут никакого здоровья не хватит!

— Так кто тебе виноват, что ты так много думаешь? — по-прежнему обиженно усмехнулась ведьма.

— Вот и Бонифаций меня постоянно об этом спрашивает, — доверительно сообщил Алва и вдруг расхохотался в голос: ведьма отреагировала на имя, отрастив на лице то ли Эмиля, то ли Лионеля длинный крючковатый нос. Вдобавок в темноте выразительно белела оставшаяся еще «от Марианны» грудь.

— Знаешь что, дорогой, — ведьма возмущенно уперла руки в бока и подняла брови. При виде этого жеста Алва отчетливо вспомнил Луизу Арамона, и светлые волосы ведьмы тут же стали длиннее на несколько локтей. — Разбирайся сам со своей половиной Талига. — Она зло тряхнула роскошной гривой и исчезла — только створка окна обиженно хлопнула.

Алва подмигнул треснувшему стеклу, рухнул на постель и с головой накрылся одеялом. Вставать за подушкой было лень.

«Ну слава Леворукому, — думал он. — Хотя одну ночь посплю спокойно».

______________________________________
прим.
Глум глумом, но вообще, судя по сцене из "Полночи", астэры и в самом деле как-то слишком конкретно реагируют на рандомные мысли :D


Глава 17. Излом, Олаф Кальдмеер/Ротгер Вальдес, драма, PG

Название: Излом
Пейринг: Олаф Кальдмеер/Ротгер Вальдес
Жанр: драма
Саммари: ночь с 24 Осенних Молний 399 КС на 1 Зимних Скал 400 КС
Рейтинг: PG
Примечание: на самом деле, слэш тут, пожалуй, исключительно в голове автора :)



Закат давно отгорел, но темное ночное небо разрывают яркие вспышки. Словно разноцветные молнии. Но об этом лучше не думать. Не думать о сшивающих море и небо светлых смертоносных зигзагах, звенящих под порывами ветра стеклах, дробном стуке сломанных веток. Это не буря вроде той, что была… сколько? пять? семь? десять?.. дней назад. Это не буря, это просто Хексберг празднует Зимний Излом.

Олаф чуть приподнимается на кровати, дотягивается до кубка с водой и делает несколько глотков. Это простое действие отбирает почти все силы. Разумнее было бы попросить о помощи, но просить некого: Руппи он отпустил — точнее, выгнал — полюбоваться на праздничную иллюминацию. Хексберг — северный город, но дом Вальдеса построен в южном стиле, со множеством балконов и галереей, опоясывающей второй этаж. По крайней мере, так утверждает Руперт, успевший хорошо ознакомиться с местом их заключения. Пленники могут свободно передвигаться по дому — Вальдес ограничился тем, что приставил к ним своего человека с оружием, да и то это был скорее символический жест, чем реальная предосторожность. Сегодня это кстати. Встречать Излом в плену мерзко, но еще более мерзко сидеть в одиночестве, прислушиваясь к праздничным возгласам за окном, и, строго под стать моменту, тонуть в прошлом.

В доме непривычно тихо — Вальдес и фельпцы отправились праздновать Излом в соответствии с какой-то местной полуязыческой традицией, а слуги по случаю отсутствия хозяев, видимо, собрались внизу или вышли в город, — и острожный стук в дверь кажется оглушительно громким. Олаф не успевает ответить — визитер аккуратно приоткрывает дверь, не дожидаясь разрешения.

— Я так и думал, что вы не спите, — черные глаза Вальдеса блестят, и яркий румянец на щеках заметен даже в полумраке. — Лекарь не одобрит.

— Он не узнает, — усмехается Олаф.

— Не надейтесь. — Вальдес быстро осматривается и ловко подтаскивает к кровати кресло. — Даже если вам удастся сбить с пути истинного меня — что, между нами говоря, совсем не трудно, — скоро вернется ваш адъютант. Спеть вам колыбельную?

Олаф против воли улыбается. В присутствии Вальдеса любой, даже самый безумный поворот событий кажется вполне возможным.

— Я думал, вы уехали на… праздник, — Олаф успевает удержать на языке слово «языческий». Первый и последний раз, когда они касались религиозной темы, и так слишком жив в памяти.

— Уехал, — белозубо улыбается Вальдес. — И собираюсь вернуться туда до рассвета. Но пока я в вашем распоряжении.

С щек Вальдеса медленно сходит румянец. Сколько же хорн он проделал этой ночью?

— Зачем?

— Моя тетушка утверждает, что оставлять гостей без внимания невежливо. Но нашим фельпским друзьям сегодня и без меня обеспечено достойное развлечение. О вас этого не скажешь.

Олаф не может понять, когда Вальдес шутит, а когда говорит серьезно, и подозревает, что никогда не научится видеть разницу, поэтому просто усмехается:

— Вы до неприличия гостеприимны.

— Уж какой есть. И вы это уже говорили.

— Говорил, — соглашается Олаф. Праздничная иллюминация отбрасывает на потолок разноцветные всполохи, а Вальдес внимательно рассматривает лицо собеседника, словно читает интересную книгу, и Олаф впервые с начала ночи не думает о молниях над Хексбергским заливом.

— Хотите воды?

Вопрос звучит как утверждение, но Олаф все равно чуть качает головой. На самом деле, его и вправду снова мучает жажда — в комнате очень жарко, это помогает немного снять озноб, — но принимать от Вальдеса такую помощь не кажется разумным.

— Врете, — отмахивается Вальдес. — У вас это плохо получается, господин адмирал. — Он усмехается и встает с кресла. — Церемониал того не стоит. И потом, мы ведь уже решили, что вы мой гость. Я, можно сказать, исполняю обязанности хозяина дома.

Олаф улыбается — в самом деле, любой, даже самый безумный поворот событий — и чуть приподнимается на локте. Вальдес со значительным выражением лица переливает воду из кувшина в легкий кубок, словно выполняет какой-то очередной языческий ритуал.

— Вы сами выставили своего адъютанта, — замечает он своим обычным легкомысленным тоном. — Придется расплачиваться. Благородство наказуемо.

Олаф чуть задыхается — сердце пропускает удар. «Привел их сюда я, и они начнут умирать только после меня». Да, благородство наказуемо. Все правильно, господин вице-адмирал. Все правильно.

— Вы правы.

Вальдес резко разворачивается — черные волосы веером взлетают вокруг худого лица — и громко поминает Леворукого.

Озноб становится сильнее. В темных внимательных глазах бьется искра понимания, и под этим взглядом Олафу хочется провалиться сквозь землю. Если Вальдес, упаси Создатель, вздумает извиняться…

Впрочем, Вальдес молчит. Он просто садится на кровать и его левая рука осторожно ложится Олафу на затылок. Сильное, теплое и успокаивающее прикосновение. Это и в самом деле неразумно, но тугой узел в груди и вправду немного ослабевает.

Напоив «гостя», Вальдес резко поднимается, отступает на несколько шагов и разворачивается лицом к окну. Он смотрит в усыпанное звездами и разноцветными огнями небо, словно любуясь игрой света.

— Не стоит рассуждать о вероятностях, — замечает он после долгого молчания. — Особенно на Изломе. На другой дороге тоже нашлось бы, о чем сожалеть. Но это были бы более горькие сожаления.

— Вы не можете этого знать. Никто не может, — Олаф отвечает прежде, чем понимает, что развивать эту тему в принципе не стоит.

Вальдес разворачивается — на этот раз спокойно и плавно — и иронично поднимает брови.

— У вас плохо получается лгать.

Олаф чуть качает головой, но прежде, чем он успевает что-то возразить, Вальдес поднимает руки, обрывая разговор, и возвращается в свое кресло. И правильно, потому что — что тут скажешь?

На небе вспыхивает последняя разноцветная искра: ночь Излома — ночь подведения итогов — близится концу. Олаф закрывает глаза и снова, как и вчера, и позавчера, и много дней до этого, видит темные бушующие воды Хексебргского залива. Но еще он чувствует, что рядом сидит Вальдес и молча смотрит на неровный свет свечей.

И становится чуточку легче.



Глава 18. Наши желания, Олаф Кальдмеер/Ротгер Вальдес, драма/романс, PG


Название: Наши желания
Пейринг: Олаф Кальдмеер/Ротгер Вальдес
Жанр: драма/романс
Саммари: после разговора с регентом Талига
Рейтинг: PG
Примечание: Написано по заявке с ОЭ-феста «Вальдмеер. "У меня есть свои причины, чтобы не отпускать вас"».



До отведенных Кальдмееру покоев они дошли в полном молчании. В молчании с минуту постояли на пороге, словно впервые оказались в этой комнате. В молчании подошли к камину — Олаф опустился в кресло, а Вальдес остался стоять, чуть повернувшись к огню и протянув к нему руки, как будто ему внезапно стало холодно.

После устроенной Вальдесом в кабинете регента сцены — подобрать другое определение не получалось при всем желании — Олаф не знал, что сказать. Слова разбегались испуганными зверьками, и снова вернулась Хексбергская неловкость, неловкость их самой первой, такой странной встречи. И, как и тогда, в Хексберг, Олаф произнес первое, что пришло в голову — единственный вопрос, который только и имел значение.

— Зачем? Во имя Создателя, Ротгер, зачем вы это сделали?

— Сделал что? — усмехнулся Вальдес, не открываясь от изучения игры своенравного пламени.

Олаф чуть поморщился: игра в непонимание казалась неуместной.

— Ротгер…

Ворвавшийся в кабинет регента с требованием не отпускать пленников адмирал заложил руки за спину и четко развернулся лицом к собеседнику:

— Я еще ничего не сделал.

Вальдес выделял голосом каждое слово, и с каждым новым ударением Олафа все сильнее пробирал озноб.

— Ротгер, не сходите с ума. — Предположение, что Вальдес в этой ситуации и в самом деле способен сделать что-то наперекор воле регента Талига, казалось безумным — но не зря же его называют «Бешеным».

— Вы уверены, что мне есть с чего сходить? — отшутился тот, но Олаф, вопреки обыкновению, даже не улыбнулся.

— Сегодня я и правда в этом сомневаюсь. Зачем?..

Вальдес невесело усмехнулся и запрокинул голову:

— Скажем так: у меня есть свои причины, чтобы вас не отпускать.

— Ротгер!

Олаф давно привык к игривым намекам Вальдеса, привык игнорировать и их, и стук собственного сердца, в такие моменты на несколько долгих секунд убыстряющего бег, но сегодня это почему-то казалось особенно сложным.

— Я серьезно. Вам не следует уезжать, Кальдмеер, слышите!

— Слышу.

Он и в самом деле это уже слышал — меньше часа назад Вальдес прокричал те же самые слова в присутствии герцога Ноймаринена. Олаф ненадолго опустил веки, прощаясь с тихими вечерами, проведенными в разговорах ни о чем, а когда снова открыл глаза, ровным голосом спросил:

— Вы подозреваете регента Талига в нечестной игре?

Они долго делали вид, что войны — этой разделяющей их пропасти — не существует, но она догнала их огромной приливной волной. Догнала — и накрыла с головой, неизбежно и безысходно. Олаф неосознанно приподнял голову, будто и в самом деле тонул, захлебываясь ледяной соленой водой.

Но Вальдес неожиданно рассмеялся.

— Нет. Оставьте нашу политику в покое, господин адмирал цур зее. Сосредоточьтесь лучше на своей.

Смех Олафа отразился от стен горьким эхо.

— На чем вы мне предлагаете сосредоточиться? На замке Печальных лебедей, куда я вполне могу попасть по возвращении? Спасибо, я в курсе. Но это не имеет значения.

— Кошки с две не имеет! — взорвался Вальдес и подскочил к креслу вплотную. Черные глаза горели огнем — Олаф читал в них летопись всех прошлых и будущих сражений Талига и Дриксен. Вернувшаяся война не желала уходить, но Вальдес — ей наперекор — был рядом. И дрожал — от ярости и того, что принято называть страхом, хотя это слово не достойно описывать подобное горько-сладкое чувство.

— А вы бы остались?

В глазах Вальдеса моментально потух пожар. Он витиевато выругался по-кэналлийски и, опустившись на корточки, осторожно накрыл руку Олафа своей:

— Я не хочу, чтобы вас убили, — через минуту — через вечность — произнес он странным, почти умоляющим тоном.

— Я знаю, — кивнул Олаф, впервые за все время их знакомства не делая ни малейшей попытки отодвинуться. — Но наши желания не имеют значения.

— Наши желания не имеют значения… — эхом повторил Вальдес и резко поднялся на ноги. — Вы так часто это повторяете, господин адмирал цур зее, что я скоро начну в это верить.

Он дернулся, собираясь уйти, но Олаф перехватил его руку:

— Останьтесь.

— Зачем?

Олаф быстро поднялся с кресла, одновременно притягивая Вальдеса ближе, и прижал горячие пальцы к его губам:

— Скажем так: у меня есть свои причины, чтобы вас не отпускать.



Глава 19. Why? Вариант первый, Рокэ Алва, Лионель Савиньяк, намек на Квентин Дорак/Рокэ Алва и на Алваро Алва/Квентин Дорак, драма, PG-13


Название: Why? Вариант первый
Персонажи: Рокэ Алва, Лионель Савиньяк
Пейринг: намек на Квентин Дорак/Рокэ Алва и на Алваро Алва/Квентин Дорак
Жанр: драма
Рейтинг: PG-13
Краткое содержание: Почему Рокэ Алва взял в оруженосцы Ричарда Окделла. Версия первая.
Примечание: Написано на ФБ 2014.



— Где горит? — спрашивает Алва вместо приветствия. Лионель прекрасно знает все тайные ходы в особняке на улице Мимоз, но пользуется ими только в случае серьезной необходимости.

— Забавно. Я хотел спросить тебя о том же. Где, а главное — что горит? И почему я об этом не знаю?

— О чем ты?

Лионель удивленно приподнимает брови. Все правильно: они знакомы слишком давно и слишком хорошо, чтобы играть в непонимание.

— О новом оруженосце Первого маршала, — снисходит до ответа капитан королевской охраны, но тут же, спохватившись, меняет тон: — Росио… Что ты сделал?

— Передернул карты, только и всего, — усмехается Алва. — И очень вовремя, как оказалось. Леопольд зря времени не теряет.

— Ты можешь выражаться яснее?

— Изволь. Моего… гм, нового оруженосца пытались отравить.

— Когда?

— Лекарь не может дать точный ответ на этот вопрос.

Лекарь не может с уверенностью утверждать, что речь идет именно об отравлении, а не о случайной инфекции, но сейчас Алва предпочитает об этом забыть. Как, впрочем, и о Манриках, и об интригах вокруг наследства бунтовщиков, которое уже поделили недовольные размером своих кормушек стервятники. Но нельзя: Лионель ждет объяснений. И он их получит. Четкие, логичные и разумные объяснения нелепой выходке Первого маршала, который несколько часов назад парой фраз отменил распоряжение Его Высокопреосвященства Сильвестра.

Лионель слушает очень внимательно, привычно склонив голову набок, а значит, он все-таки расслабился. Он верит, что у поступка Алвы есть причины. Они и в самом деле есть, вот только к интригам Манриков это не имеет ни малейшего отношения.

— Твое пристрастие к неожиданностям меня доконает, — резюмирует Лионель услышанное. — Неужели нельзя было предупредить?

— Так веселее, ты не находишь? И потом, твое ошеломленное лицо наглядно продемонстрировало отсутствие сговора. Я всего лишь сумасброд, помнишь? Я не выношу, когда мной пытаются командовать.

— И кому ты успел об этом сообщить?

— Пока никому, но не волнуйся — я это исправлю в ближайшее время.

— Разумно, — кивает Лионель. Он пристально смотрит на Алву, а значит — все-таки чувствует недоговоренность. — Сильвестр крайне недоволен. И наверняка в эту самую минуту он сидит и гадает, что за демон в тебя сегодня вселился.

Алва встает и отходит к столу, заставленному бутылками с вином. Он не привык прятать глаза, тем более от Лионеля, но сейчас, в эту минуту, именно Лионель может прочесть в его взгляде слишком много.

— Думаю, у Его Высокопреосвященства найдутся более важные дела. Хотя бы на какое-то время.

Это — тоже правда. И это — тоже ложь. Алва давно запретил себе надеяться хоть на что-то, кроме победы в очередной кампании, но сейчас, вопреки привычке и разуму — хотя разум в этой истории и не ночевал, — ему хочется верить, что правитель Талига именно этим и занят — сидит и гадает, что же за демон вселился в Рокэ Алву.

— Сильвестр уже как-то выразил свое отношение к произошедшему?

Алва криво усмехается. Какая очаровательная формулировка. Сильвестр способен «выразить свое отношение к произошедшему» целым ворохом взглядов, жестов, фраз и улыбок. Алва давно научился читать эту азбуку — гальтарский алфавит, окно в далекое, манящее нечто, которое почему-то ощущается потерянным, хотя ты точно знаешь, что оно никогда и не было твоим. Алва давно научился читать эту азбуку — наблюдая за тем, как Сильвестр общается с другими. На него он смотрит иначе. «Вы сын своего отца, теньент», — так много лет назад завершилась их первая официальная встреча. Сколькие произносили эти слова? С ненавистью, с восхищением, с обреченностью, с радостью, с уверенностью. Тону голоса признанного преемника Диомида подобрать эпитет не получалось. Больше, чем радость, больше, чем обреченность, больше, чем уверенность. Так искренне верующие люди произносят слова заупокойной молитвы. Я есть во всем сущем и все сущее есть во мне — связь короткой конечной жизни с Вечностью. Вера в то, что нечто зыбкое, составляющее саму сущность бытия, не окончилось и не будет окончено никогда. Каждый раз, когда Сильвестр, закончив распекать Алву за очередную безумную, хоть и удачную авантюру, добавляет: «И все-таки вы сын своего отца», — темно-серые глаза на секунду светлеют, и разорванная много лет назад ткань мироздания снова наполняется смыслом. Квентин Дорак видит в Рокэ Алве живое воплощение бессмертия соберано Алваро.

Алва давно перестал быть «сыном соберано Алваро», да и прозвище «новый Алонсо» кануло в небытие, так толком и не родившись, но живущий где-то под ледяной маской кардинала Сильвестра Квентин Дорак отказывается обращать на это внимание. И Алва все чаще ловит себя на мысли, что готов почти на любую глупость, лишь бы это изменить. Вот только зачем? Почему это вдруг стало так важно: заставить Сильвестра однажды посмотреть на него, а не на воспоминание о давно ушедшем человеке. Мальчишеское упрямство? Гордость? Или?..

— Росио!

— Извини, Ли. Что ты говорил?

— Сильвестр уже как-то отреагировал на сегодняшние события?

— Он посмотрел на меня так, будто видит впервые, — усмехается Алва. И на долю секунды ему кажется, что этот взгляд стоит любых неприятностей, которые может повлечь за собой принятое импульсивное решение. — Это считается?

— Не знаю, — удивленно откликается Лионель. Что-то странное в голосе? — Может быть.

«Не знаю, — мысленно повторяет Алва. — Может быть. Может быть…»



Глава 20. Why? Вариант второй, намек на Рокэ Алва/Лионель Савиньяк, драма, PG-13


Название: Why? Вариант второй
Пейринг: намек на Рокэ Алва/Лионель Савиньяк
Жанр: драма
Рейтинг: PG-13
Краткое содержание: Почему Рокэ Алва взял в оруженосцы Ричарда Окделла. Версия вторая.
Примечание: 1. Слэш тут большей частью в голове автора, посему при желании можно читать как джен.
2. Написано на ФБ 2014.



Герольд в последний раз перечисляет имена «жеребят», готовых… вручить свои судьбы столпам королевства — так, кажется, говорится? Через несколько минут писец с указом поднимется на помост, чтобы передать пергамент Его Величеству Фердинанду, и все будет кончено. Остается все меньше времени, — а Лионель по-прежнему стоит на своем месте ледяным изваянием.

Арно Сэ, держащийся чуть позади своего нового монсеньора, сверлит брата злым и в то же время почти умоляющим взглядом. Это пламя только слепой не заметит. Сильвестр слепцом никогда не был — разумеется, он видит. Это удачно, как, впрочем, и сама просьба, высказанная Арно несколько недель назад. Алва не слышал того разговора, но пересказ был достаточно красочным. Арно просил Лионеля взять Ричарда Окделла в оруженосцы. Графиня Савиньяк с лукавыми нотками в голосе передавала манеру речи младшего сына, но смотрела на старшего — молчаливого, насмешливого, отрешенного. Непреклонного. Вот только ни сестра экстерриора, ни Первый маршал не имеют права обращать внимание на такие глупости. Как, впрочем, и капитан королевской охраны. Что с того, если пламя давней боли до сих пор не угасло? Что с того, если до сих пор саднит первая внезапная — а от того еще более болезненная — настоящая рана? Это люди могут позволить себе боль и память, а чины, гербы и перевязи опираются лишь на логику и разум.

«Разные побуждения часто приводят к одинаковым поступкам», — так, кажется, говорит граф Валмон. Арно просил за друга, просил от сердца — герцог Рокэ Алва и граф Лионель Савиньяк руководствовались разумом. Но пришли к тому же выводу: одному из них желательно взять к себе в оруженосцы Ричарда Окделла. Манрики рвутся в Надор, а чтобы играть против них, нужна сила. Сила, которую дают чины и перевязи. Сила, которая рождается здесь, на площади святого Фабиана.

Лионель стискивает кулаки так, что белеют костяшки пальцев. Он знает, что должен сделать. И все же медлит. Подобное не в его характере, хотя, может быть, все как раз наоборот. Лионель смотрит на «жеребят», а Алва смотрит на Лионеля. И почти видит, видит собственными глазами, как на площади святого Фабиана — на тот самом месте, где сейчас стоит Ричард Окделл (хотя ни один из них не способен узнать мальчишку с такого расстояния) — возрождается из небытия призрак Карла Борна. Это — неразумно и уж определенно это — нелогично, но что делать, если подручные Леворукого — где-то там, под всем грузом чинов, гербов и перевязей, несмотря ни на что и почти вопреки собственным стремлениям, — не перестали быть люди. Неразумными людьми, не властными над своей болью и своей памятью.

— Я — убийца герцога Эгмонта. — Кто-то должен сделать первый ход и наконец сказать это вслух. Жестоко, но чины не оставляют выбора. — И потомок Предателя.

— И самая желанная мишень для старого мерзавца. — Ему кажется, или это соображение и в самом деле помогает Лионелю справиться со своей памятью? Хотя бы немного. Вот только достаточно ли?

— Ли, ты — самый логичный выбор.

— Да. Самый логичный.


Почему они оба даже не заикнулись об Эмиле? Потому что Эмиль не станет — не захочет — держать ухо востро с обделенным судьбой мальчишкой? Или потому что Эмиль, подобно брату-близнецу, точно так же будет видеть призрак Карла Борна? Алва этого не знает и никогда не узнает: от всех призраков и от всех ударов своего наследника оберегает граф Савиньяк. Или — Лионель бережет и защищает своего брата, словно им по-прежнему пятнадцать и за их спинами все еще высятся кардинал Диомид, соберано Алваро, граф Арно?.. Ответа на этот вопрос Алва тоже никогда не узнает.

Писец с пергаментом в руке поднимается на помост. Лионель глухо скрипит зубами — Алва не может этого слышать, но он чувствует. А еще — знает, что в эту минуту в ушах Лионеля снова и снова раздается тот самый выстрел. Выстрел, которого он не слышал. Выстрел, который он не смог предотвратить. И — вопреки рассудку, логике, составленному плану и отрисованной карте просчитанных рисков — Алва не в состоянии безучастно выносить эту какофонию несуществующих звуков.

— Ричард, герцог Окделл. Я, Рокэ, герцог Алва, Первый маршал Талига, принимаю вашу службу.

Неразумно. Нелогично.

Совсем как внезапно вспыхнувшее желание вознести хвалу несуществующим богам. За то, что — против судьбы и против Ветра — они по-прежнему остаются людьми.



Глава 21. Why? Вариант третий, Рокэ Алва/Катарина Ариго, драма, PG-13


Название: Why? Вариант третий
Пейринг: Рокэ Алва/Катарина Ариго
Жанр: драма
Рейтинг: PG-13
Краткое содержание: Почему Рокэ Алва взял в оруженосцы Ричарда Окделла. Версия третья.
Примечание: Написано на ФБ 2014.



Громко поет труба — в третий, предпоследний раз. Шестеро доблестных дворян предлагают свою жизнь, честь и шпагу тем, на чьих плечах держится королевство. Нудная церемония, все ходы которой были известны, рассчитаны и просчитаны еще несколько дней назад, близится к концу.

Ее Величество Катарина Ариго опускает ресницы. Ее Величеству скучно. Это для мужчин в день святого Фабиана строятся карьеры, формируются альянсы, прокладывается жизненный курс. Для женщины церемония представляет интерес только в первые десять — быстрый взгляд на чужие наряды и чужих соседей — и в последние десять минут.

Интересно, сколько из здесь присутствующих купятся на это небольшое представление?

Рокэ Алва усмехается и чуть заметно качает головой, словно говоря: я не собираюсь отводить взгляд. Рокэ Алва смотрит на Катарину Ариго. Взгляните на меня, Ваше Величество, я хочу узнать, какого цвета будут в эту минуту ваши глаза. Голубые глаза изменчивы, как ни одни другие. Катарина это знает, потому и опускает ресницы, играя роль скромницы при каждой возможности, — даже ей не по силам надеть маску на собственный взгляд. Голубые глаза отливают холодным серым цветом, цветом закаленной заточенной стали — во время спора или просто разговора на сложную и важную тему. Серо-стальные переливы выдают ум и волю — словно шпага, прицепленная под рясу ряженого священника. Голубые глаза темнеют до цвета глубокой вечерней синевы — в минуты страсти, в момент наслаждения. Пусть связь королевы и Первого маршала выдумана и поставлена специально для двух старых ублюдков — томные сумерки, спускающиеся быстрее, чем загораются звезды на морском побережье, говорят о том, что и желание, и удовольствие остаются настоящими. Южная кровь, никуда не денешься. Голубые глаза расцветают белой облачной дымкой — страх или тревога, беспокойство или стыд. Кто бы мог поверить, что Катарина Ариго способна испытывать страх? Кто бы мог поверить, что Катарина Ариго способна испытывать стыд? Голубые глаза соперничают по яркости с залитым летним солнцем небом — когда смотрят на тех, кто по-настоящему дорог. Откуда Рокэ это известно? Кто-то, когда-то, даже лица не сохранилось в памяти — только знание, осевшее в глубине сознания и проснувшееся, непрошенным, то ли месяцы, то ли годы назад.

Есть ли на свете человек, для которого в глазах Катарины вспыхивает солнце?

Возможно, ему лучше не знать ответа на этот вопрос.

Рокэ Алва смотрит на Катарину Ариго и вспоминает недельной давности разговор — такой нелепый, такой опасный, такой безумный.

— Штанцлер в очередной раз усомнился в прочности нашей… гм, связи?

— Почему вы всегда спрашиваете только о кансилльере?

— Потому что о сомнениях, посещающих Его Высокопреосвященство, вам сообщаю я.


Причем иногда с большим опозданием. Опасно, но у Рокэ нет другого выхода: он не унар и не зеленый порученец, чтобы изобретать предлоги и выискивать оправдания. В тот день, когда он хотя бы заподозрит, что просто воспользовался Сильвестром как пропуском в чужую постель, он окончательно себя возненавидит.

— Ваше Величество, вы позвали меня через камеристку господина кансилльера.

— Через камеристку, приставленную ко мне кансилльером.

— А есть разница?

— Вы правы. Простите, Алва.


Облачная дымка в голубых глазах. Почему Катарина боится Штанцлера? Об этом они не говорят, только это ничего не меняет. Как в старой детской игре: она знает, что он знает. Слово «знает», которое можно повторять до бесконечности, потому что Катарина уже несколько лет смотрит Рокэ прямо в глаза, словно сбросивший маску актер уличного театра. Это многократно отраженное знание и питает их взаимное доверие, крепнущее с годами, — вопреки заговорам, убийствам, покушениям и смертям, вопреки логике и разуму. О том же, из чего это доверие родилось, Рокэ старается не думать.

— Штанцлер хочет оставить юного Окделла в столице? Это не новость, но он уже проиграл.

— Возможно, вам следует воспользоваться его желаниями? Если Окделл уедет оскорбленным…

— Он скоро может натворить много глупостей, при помощи все того же Штанцлера, разумеется, но Манрик при таком развитии событий точно своего не упустит. Не самое убедительное логическое построение. Вероятно, вам следовало начать с чего-то более реального. Например, вспомнить о том, что юные умы могут быть восприимчивы не только к словам кансилльера. Не так давно некий юноша это уже доказал.

— Юные умы могут быть восприимчивы не только к словам кансилльера, в чьи бы уста эти слова ни были вложены. Вы изменяете собственной прямолинейности, маршал.

— Мне не хотелось напоминать вам… об этом.

— А мне не хотелось напоминать вам о… нем.


Какая разница, если они оба все равно помнят. Можно сколько угодно говорить, что Эгмонт угодил в ловушку по собственной дурости и желанию Штанцлера, — но кансилльер толкнул его в капкан именно руками Катарины Ариго. Как и многих других болванов. Можно сколько угодно говорить, что Джастин погиб от рук собственной семьи в результате очередной интриги Штанцлера, — его убили за то, что он слишком сблизился с Вороном. У каждого — свои раны и свои ви́ны. Но это не имеет значения. Важно только то, что от этих воспоминаний в глазах Катарины крепнут вязкие белые нити, и Рокэ, даже не желая того, жалеет о своей вспышке.

— Что вы хотите услышать, маршал?

— Правду. Для разнообразия.

— Кансилльер очень хочет, чтобы Окделл остался в столице. Причин я не знаю. Но Штанцлер — хитрый лис, он найдет способ получить желаемое. Так, может быть…

— …Чем ждать его следующего хода, лучше попробовать сыграть свою игру?


Это все правда. Это все ложь. И они по-прежнему оба все знают. Но Катарина почему-то очень боится Штанцлера. Порой Рокэ кажется, что если бы она только решилась это признать… Он бы выполнил ее просьбу. Не спрашивая о причинах. Вот он, их последний рубеж интимности. Не интриги и не постель, а сказанные вслух давно известные истины. Но он никогда не видел, как в глазах Катарины вспыхивает летнее солнце.

Шестеро доблестных дворян предлагают свою жизнь, честь и шпагу тем, на чьих плечах держится королевство. Четвертый, последний раз. А он так и не принял решение.

Ее Величество чуть приподнимает ресницы — голубые глаза отливают насыщенным белым цветом… Убедить Лионеля в разумности подобного шага будет не сложно, а вот как убедить себя? До чего ты докатился, Ворон Рокэ, если готов рискнуть и своей, и чужой жизнью — лишь бы разогнать эти облака.

— Ричард, герцог Окделл. Я, Рокэ, герцог Алва, Первый маршал Талига, принимаю вашу службу.

Катарина — впрочем, не она одна — резко поворачивает голову в его сторону. Всего на секунду, но ее хватает, чтобы Рокэ увидел в голубых глазах зарождающиеся желтые искры.



Глава 22. Росио, Алваро Алва, Рокэ Алва, упоминаются Рамон Альмейда и Ротгер Вальдес, драма, PG


Название: Росио
Персонажи: Алваро Алва, Рокэ Алва, упоминаются Рамон Альмейда и Ротгер Вальдес
Жанр: драма
Рейтинг: PG
Краткое содержание: Соберано Алваро узнал о «Каммористе».
Примечание: Написано на ФБ 2014.



осень, 383 КС


Дело — прежде всего.

За окном кабинета соберано Алваро осеннее солнце, щедрое и мягкое, словно зрелая, полная соков женщина, наполняет теплом камни мостовых и алвасетский мрамор облицовки «гнезда Воронов». Солнце прорезает листву гранатовых рощ, подсвечивает своенравные волны бухты, рассеивает зайчиков по стеклам дворцов и мещанских домов. Знакомые, изученные до мельчайших подробностей картины даже теперь, на закате жизни, после всех потерь и всех побед, будят в груди что-то мальчишеское. Но Алваро сидит за столом, не позволяя себе даже взгляда в окно, за которым играет красками теплая кэналлийская осень. Супрем Талига оставил столицу не для того, чтобы любоваться видами.

Во дворце непривычно тихо. Затишье перед бурей. И буря будет. Адмиралтейство уже пропесочило горстку нахалов, угнавших линеал словно какое-нибудь рыболовецкое суденышко, да только что самоуверенным мальчишкам выговоры да рапорта, когда даже в глазах отчитывающих их офицеров горит злое восторженное восхищение — отражение их собственных лиц. «Молодость», — усмехается адмирал Талига… и снова чувствует на лице соленые брызги своего первого рейда. «Горячая кровь не может не бродить», — отмахивается фок Варзов… и вспоминает собственные несанкционированные вылазки навстречу гаунау. «Победителей не судят», — тонко улыбается Первый маршал. Этот понимает, но все равно смотрит в глаза бывшему эру и вспоминает. Не может не вспоминать — давние уроки, первые споры, первые победы. Алваро тоже вспоминает, конечно, — ветер в ушах, пляску коней, звон клинков и острое упоение жизнью. Но дело — прежде всего.

Дверь открывается четко и уверенно, а значит — никаких порученцев, никаких лакеев, никаких докладов. Мальчишка явился сам. И это правильно. Отвечать за свои решения и свои поступки — это тоже наука, а сегодня каждое слово и каждый жест будет уроком. Уроком в преддверии экзамена, который не терпит провалов. Вся жизнь наследника соберано Кэналлоа состоит именно из таких уроков.

— Подойдите, — обрывает Алваро дежурное приветствие, — Алвасете.

Сын вскидывает голову. Он ненавидит это обращение. Вот уже семь лет как ненавидит, но с каждым годом все лучше и лучше держит себя в руках. Учитесь, маркиз. Учитесь держать на привязи боль, учитесь загонять подальше память. Карлоса нет, как нет и Рубена, а вы — есть, и вы — наследник герцога Алва. У вас не будет права на ошибку.

— Соберано.

— Я готов выслушать вашу версию событий, предшествовавших отплытию «Каммористы».

Рокэ удивленно приподнимает брови: он ждал другого. Но соберано Алваро не зря приехал в Алвасете. Его беспокоят не армия, не флот и даже не Талиг. Его беспокоит будущий правитель Кэналлоа.

Алваро почти не слушает сына — он и так может предсказать его реплики с точностью чуть ли не до буквы. Ведь факты известны, а мотивы… Алваро тоже был молод. Алваро тоже мечтал. Но сердце и все, что в нем живет — боль и привязанности, мечты и порывы, — должно подчиняться разуму.

Рокэ. Росио… Звонкое, переливчатое, певучее слово. Принятое прозвище — как судьба. Вот только эту судьбу человек волен выбрать сам. Сын станет вторым Алонсо, когда наконец решит, что он ворон, а не ласточка. Ворон Рокэ. Вот ваша судьба, маркиз Алвасете, будущий герцог Алва. А Росио — ушел. Вместе с Карлосом и Долорес. Ушли открытый, чистый смех и свободный, не скованный болью звон гитарных струн, ушли прыжки с обрыва в манящие волны бухты Алвасете. И «Каммориста» — последние движения мальчишки, тянувшегося навстречу светлому мягкому «Росио», — тоже уйдет. Певучие, нежные звуки не сочетаются с именем «Алва», Алваро проверил это на себе. А сердце подчинится. Дело — прежде всего.

— Что ж, капитан, окончательное решение по этому вопросу остается в компетенции вашего непосредственного начальника. То же самое касается и остальных офицеров. Но кэналлийцам и марикьяре, подвергшим неоправданному риску жизнь наследника Кэналлоа, все равно придется отвечать перед соберано.

На секунду Алваро кажется, что Рокэ, словно в детстве, воскликнет возмущенно: «Отец!», но тот быстро справляется с собой.

— Герцог, все… гм, вовлеченные лица — офицеры талигойской армии. Я вряд ли смогу соперничать с супремом в знании законов Талига, но…

— Не сможете. Но библиотека в вашем распоряжении. Начните восполнять пробелы в своем образовании с договора Талига и Кэналлоа, который вы, очевидно, все еще дурно знаете. Там подробно указаны границы кэналлийской автономии и полномочия соберано. В том числе и в таких вопросах. — Алваро спокойно встречает синюю молнию. Отлично, Ворон Рокэ. Это ваши люди и ваша ответственность. Никогда не забывайте об этом. Сердце должно подчиняться разуму. — За ваши необдуманные поступки будут платить другие, Алвасете. Всегда.

Отпустив Рокэ, Алваро наконец позволяет себе подойти к окну. Маркиз Алвасете… Когда-то соберано травил ядами тело сына. Не убивая, но делая сильнее. Теперь он травит душу. Цель все та же, но прав ли он на этот раз? Подобрать профилактическую дозу яда не сложно — ты попробуй рассчитать профилактическую дозу удара, равнодушия, требования, сомнения. Где здесь точка равновесия? И есть ли она? Впрочем, теперь уже поздно гадать. Осень.

— Росио! — доносится со двора. — Шквал отгремел, паруса растрепаны, корабль на плаву?

— Теньент Вальдес, извольте…

— Росио, что с тобой?

— Капитан Альмейда, я вынужден…

— Отлично! Мы уже теньент и капитан. Росио, теперь уже я, как самый пострадавший, вынужден…

— Самый пострадавший, Вальдес?

— Разумеется. Пока вы развлекались, я сидел на берегу, как какая-нибудь сухопутная крыса, а по счетам плачу наравне со всеми. Где справедливость, монсеньор будущий соберано?

— Ротгер!

— Росио, оставь, он безнадежен.

— В самом деле, Росио, оставь: я безнадежен.

— Росио…

— Росио.



Глава 23. Антагонист, Енниоль, НП, раттоны, мистика, PG


Название: Антагонист
Персонажи: Енниоль, НП, раттоны
Жанр: мистика
Рейтинг: PG
Краткое содержание: Вы уверены, что раттоны — зло?
Примечание: Написано на ФБ 2014.



Агарис
23-24 Весенних Волн 399 КС


Человек, настоящего имени которого никто не знал — в узких кругах его называли просто Посредник, — проводил ироничным взглядом брошенный на стол тугой кошелек.

— Зла ради зла редко кто добивается, — усмехнулся он.

— Пересчитайте, — резко, чуть резче, чем хотелось, откликнулся Енниоль.

— В этом нет необходимости. Достославный из достославных не хуже других знает, чем чревата нечестная игра против нас.

— Сроки?

— От трех до пяти месяцев. Но вам уже отвечали на этот вопрос.

Енниоль сгреб бороду в охапку. По неписаным правилам, Посредник должен был покинуть заведение первым, но он сидел на том же месте, все так же пытливо и чуть иронично глядя ему в глаза, хотя все подробности дела они и в самом деле обсудили задолго до этой встречи.

— Вы чего-то ждете? — наконец не выдержал Енниоль.

— Ответа, — пояснил очевидное Посредник.

— Вашу… группу, — усмехнулся Енниоль, — ценят не только за то, что вы хорошо делаете свое дело, но и за то, что вы не задаете лишних вопросов.

— Лишних, — многозначительно кивнул Посредник. — Эту информацию лишней не назовешь. Учитывая, как высоки ставки. Если бы подобный заказ сделал магнус Клемент или даже сам Эсперадор, это никого бы не удивило. Но зачем достославным смерть кардинала талигойского?

— Вы сами сказали: сын моего отца не хуже других знает, чем чревата нечестная игра против вас. Мотивы достославных, какими бы они ни были, не имеют к вашей группе ни малейшего отношения.

— Зла ради зла редко кто добивается, — повторил Посредник и, наконец, отвел взгляд: вероятно, то, что он увидел, его удовлетворило. — Но, видимо, случается и такое. Что ж, кардинал Сильвестр покинет этот мир еще до начала осени. Как вы и хотели.

Енниоль проводил взглядом высокую фигуру, но сам не спешил покидать заведение. Кубьерта говорит, что порождения тьмы, ждущие возможности перехватить Шар Судеб, не знают ничего, кроме злобы и ненависти. Но Золотые Земли забыли слово Кабиохово. Право Первородных — в их крови, им принадлежат ключи от Пяти Врат, им принадлежит Сила, им принадлежит Зов и им подчинится Зверь. Им принадлежит все — кроме знания. Разве Кабиох, в великой мудрости своей, не знал, что, брошенное на другую чашу весов, именно знание способно перевесить все? Но Право нельзя забрать силой. А хитростью? Гоганы заключили честную сделку, как, впрочем, и всегда, потому что Слово есть Слово, но Первородный сам не знал, от чего отказывается. Но разве виноваты в том достославные? Быть может, именно этого желал Кабиох, именно такой путь готовил правнукам и внукам Своим? Но какой смысл теперь гадать? Шар Судеб катится по Кэртиане, и копья, что будут воткнуты на пути его, уже приготовлены. Первородный получит корону, а правнуки Кабиоховы — первородство, дабы отогнать порождения тьмы и сопроводить Шар Судеб в обитель Вентохову. И это все, что имеет значение.

Енниоль покинул трактир, в котором встречался с Посредником, через черный ход и направился в дом достославного Жаймиоля. Дела земные подождут, а вот дела горние и так ждали слишком долго. Кабиох даровал убитому власть над убийцей. Что с того, что удар будет нанесен чужой рукой? Что с того, что намерения достославных самые благие? Законы Кабиоховы незыблемы, как само мироздание. Но в Чертоге Четверых и Одного можно завязать и распутать много узлов.

Оказавшись в Чертоге, Енниоль собственноручно зажег свечи, раскрыл Кубьерту и опустился на колени перед арой, что хранила кинжал с кровью Первородного — хрупкую надежду его народа и всей Кэртианы. Опасно нарушать законы Его и опасно пытаться избежать за это ответственности, но еще опаснее промедление. А город Агарис уже захвачен тьмой. Вот уже не первый Круг из обители отмеченных мышью распространяются грязь и смрад, а за ними по пятам идет смерть. И времени все меньше.

Енниоль читал слова на древнем, даже многими гоганами забытом языке, и всматривался в поверхность ары, в которой отражался свет свечей. Кабиох не отвечает правнукам своим, но кровь внуков Его хранит и Силу, и память. Отмеченный красным кинжал покоится на вершине ары. Да охранит кровь Кабиохова этот Чертог от тьмы и всех порождений ее.

«Что ты знаешь о тьме?» — прошелестела пустота, и Енниоль едва не сбился с ритма. Пламя свечей вспыхнуло сильнее, и золотая поверхность ары пошла рябью — слабой, чужеродной, но неотвратимой.

«Изыди! — воскликнул Енниоль мысленно. Его губы продолжали читать записанные в Кубьерте слова, но разум не мог не ответить. — У тебя нет власти надо мной!»

«Мы не знаем о власти, — усмехнулась пустота. — Мы не ищем власти».

«Каждое ваше слово — ложь и тлен».

«Тлен? — пустота зазвенела, вбирая в себя и трель праздничных колокольчиков, и гул пожарного набата. — Тлен — это ваш удел, смертный».

«Когда бренные тела обратятся в прах, смертные пройдут путями Кабиоховыми в обитель одного из сыновей Его».

«И в Этерне снова зацветут яблони? — Пустота набирала силу, и в несуществующих звуках появлялись оттенки чувства и смысла. — Но ты прав, смертный. Хочешь не верить, но знать? Так знай — ты прав».

Енниоль встрепенулся и на секунду забыл о Чертоге, о Слове, о Шаре Судеб и о пустоте, подстерегающей тех, кто нарушает законы Его. Как бы ни была крепка твоя вера, разве кто-то сможет устоять перед искушением узнать?

«Я чту слово Кабиохово».

«Чти, — легко согласилась пустота. — Пройди путями создателей Кэртианы, прими посмертие и не думай о цене. Создатели уже заплатили, смертный, — пустота зазвенела металлом. — Их создания тоже заплатят. Нельзя нарушать законы мироздания».

«Кабиох всемогущ».

«Всемогущ только изначальный хаос. Только из него рождаются безграничные возможности. Только из него рождается бесконечное разнообразие. И только бесконечность может быть вечна. — Звуки взлетали все выше и, наконец, рухнули в бездну: -— Твой мир мертворожден».

«Упорядоченность — основа сильного разума. — Так уж совпало, что и сознание, и губы Енниоля произносили сейчас одни и те же слова. — И порядок — основа мироздания».

«Разве бывает тьма без света? — спросила пустота. Тени на поверхности ары заиграли медленнее, словно дети, которых заставляют веселиться. — Порядка без хаоса тоже нет, смертный. Равновесие вселенной, — пустота опять усмехнулась, так, словно в ней и в самом деле существовал разум. — Но ты снова прав: Кэртиана основана на порядке. Мир, выстроенный, словно часовой механизм, из шестеренок и противовесов. Взаимозаменяемые детали и детали основные, ради сохранения которых надлежит пожертвовать другими, — пустота уже откровенно смеялась, не злобно, но горько, будто ей ведомо сострадание. — Но, сколько ни жертвуй, со временем волна прорвет любую плотину. Суетись, подкладывая бревна, — мир, основанный на одном лишь порядке, мертворожден».

«Обрати эти слова к отмеченным мышью», — посоветовал Енниоль. И тут же выругался: он все-таки потерял контроль над собой. Нельзя вступать в дискуссию. Нельзя слушать, нельзя смотреть. Можно только повторять слово Его. И ждать.

«Нам не нужны союзники, смертный. Хаос всегда рядом. Порядок расшатывается. Изнашиваются механизмы, выпадают шестеренки, а хаос — он просто есть. Он всегда здесь. И он — жизнь. — Уверенные, металлические нотки. Сила. И гордость. — Застоявшаяся кровь, снова растекаясь по капиллярам, впивается в тело мириадами игл, но боль проходит. Порядок, привнесенный извне, навязанный внешней силой, рушится — на головы созданий твоего Кабиоха. Порядок, рожденный из хаоса, — существует. Умирает и перерождается. Бесконечно. Этерна дерзнула встать над законами мироздания. Но Этерны нет. И Рубежа не будет. — Странно, но в угрозе неведомому Рубежу не было ненависти. Только сила, изначальная и неотвратимая. — Стадо диких зверей, опьяненных болью от восстановления кровотока, — вот что ждет твой мир, смертный. Но это не наша вина. Это — ошибка ваших создателей. Только хаос вечен. А вам остается лишь верить, что боль когда-нибудь пройдет».

«Хаос деструктивен», — напомнил сам себе Енниоль. И в этот же момент с его губ сорвалось последнее слово древнего заклинания.

Двери, как будто только и ждали этого момента, немедленно растворились. Енниоль с неудовольствием посмотрел на чуть не прервавшего таинство человека. Но дело оказалось важным. Отмеченные мышью вызывали в свою обитель потомка огнеглазого Флоха — это не новость, но теперь Первородный Робер просил о встрече. А значит — он верит правнукам Кабиоховым. И в этот момент не могло быть сообщения важнее и лучше. Енниоль быстро задул свечи и покинул Чертог, думая только о том, как укрепить это такое ценное доверие. И не услышал, как пустота — будто ей не нужны были ни ара, ни ритуалы, ни лазейки — прошелестела:

«Хаос — просто есть».



Глава 24. Маневры, Олаф Кальдмеер/Ротгер Вальдес, романс, юмор, R,

Название: Маневры
Пейринг: Олаф Кальдмеер/Ротгер Вальдес
Жанр: романс, юмор
Рейтинг: R
Предупреждение: ER
Примечание: Написано на ФБ 2014.



Старая Придда
месяц Зимних Ветров 400КС


Ненастье успокоилось так же неожиданно, как началось. Снежинки осели на крышах домов и галерей, улеглись блестящим ковром на землю, и снова выглянуло солнце.

Спор о достоинствах и недостатках дриксенской и южной школ фехтования имел разрушительные, но не сказать чтобы неожиданные последствия. И теперь в каждый погожий день отовсюду доносился веселый звон клинков, а все более или менее подходящие для упражнений площадки были постоянно заняты офицерами Западной армии и их гостями.

Олаф Кальдмеер в компании Луиджи Джильди и нескольких талигойских офицеров наблюдал за разворачивающимися на одной из таких площадок поединками. Перила галереи украшали сброшенные фехтовальщиками плащи, камзолы и мундиры. Несколько человек, разбившись на пары, быстро двигались по краям площадки, а в центре красовался Вальдес. Талигойский вице-адмирал неожиданно до одури любил фехтование, но в настоящий момент он не упражнялся и не получал удовольствие от процесса, а именно красовался.

— Тварь закатная! — чуть не со стоном выдохнул Джильди, комментируя очередной беспощадный выпад. И Кальдмеер мысленно безоговорочно согласился с этой аттестацией.

Со стороны движения Вальдеса выглядели быстрыми, но и Джильди, и сам Кальдмеер знали, что тот может двигаться куда стремительнее. Вероятно, иной противник, кроме Ойгена Райнштайнера, не представлял для Вальдеса никакого интереса, а потому он почти играл с подвернувшимся под руку офицером, а заодно и со всеми зрителями этого спектакля. Когда Вальдес подавался вперед или чуть наклонял голову, улыбаясь так, словно он не дерется, а ведет неспешную беседу за бокалом вина, с треть наблюдателей непроизвольно переводили взгляд с клинков и рук на обтянутые узкими бриджами ягодицы или прилипшие ко лбу темные пряди. Кальдмеер прекрасно знал, что Вальдес чувствует эти нескромные жаркие взгляды и, судя по выражению лица — хотя вряд ли кто-то другой смог бы это выражение расшифровать, — получает от них удовольствие.

— Мне кажется, или вы помрачнели, господин адмирал цур зее? — не прерывая поединка, прокричал Вальдес. Его противник со злым восхищением скрипнул зубами. — Вам стало скучно?

Кальдмеер не удостоил насмешливый вопрос ответом.

— Если так, — продолжил Вальдес, делая очередной выпад, — то я, как гостеприимный хозяин, не могу этого позволить. — Он завершил серию ударов последним, четвертым уколом и поднял шпагу, салютуя противнику. — Нам надо придумать для вас какое-нибудь развлечение.

— В этом нет необходимости, — все-таки снизошел до ответа Кальдмеер, но Вальдес уже поднимался на галерею.

— Что скажете о небольшой конной прогулке? — спросил он. — Врач утверждает, что вам уже можно садиться в седло. — И прежде, чем прозвучал ответ, обратился к Джильди: — Луиджи, доверишь мне нашего гостя? Обещаю вернуть его в целости и сохранности.

Джильди только рукой махнул, мол, делай что хочешь, тварь закатная, все равно с тобой бесполезно спорить. Во всяком случае, сам Кальдмеер давно убедился, что спорить с Вальдесом, когда тому шлея под хвост попала, действительно, совершенно бесполезно.

— Помнится, вы говорили, что не являетесь знатоком парного фехтования, — заметил Вальдес по дороге к конюшням, — но я предполагал, что вы не откажетесь пополнить свои знания и в этой области, пусть даже только в теории.

— Вы правы, — усмехнулся Кальдмеер и не без труда перевел взгляд с рук Вальдеса на его лицо: намокшая от пота рубашка — Бешеный оставил свой мундир висеть на перилах галереи — четко обрисовывала каждую мышцу. — Но я не люблю наблюдать за халтурной работой.

Вальдес расхохотался:

— Вот как, вы заметили? Но я не уверен, что остальные были так же наблюдательны. Для не знатока вы многое замечаете. Или дело в том, что на площадке был именно я? — И добавил с улыбкой, от которой у Кальдмеера в висках застучала кровь: — Мне бы было приятно, если бы мое предположение оказалось верным.

— Я неоднократно видел, как вы фехтуете, — сдержанно пояснил Кальдмеер, но и сам услышал прорезавшиеся в голосе хриплые нотки. — Вы способны на большее. — И, не удержавшись, озвучил: — Сегодня вы не фехтовали, а красовались… словно фрейлина на королевском балу.

— Фрейлина, алчущая внимания офицеров? — вкрадчиво уточнил Вальдес.

— Если вам угодно, — не стал отрицать Кальдмеер.

— Может быть, мне и в самом деле угодно, — снова рассмеялся Вальдес. — В конце концов, это забавно, а вдали от моря всегда так скучно. Или вы возражаете?

Кальдмеер быстро осмотрелся и резко толкнул Вальдеса в щель между дворовыми строениями.

— Возражаю, — подтвердил он и впился в губы Вальдеса грубым поцелуем.

Тот ахнул от неожиданности, но тут же ответил — жарко, сильно, страстно. Его левая рука погладила затылок Кальдмеера и зарылась в волосы, а правая легла на грудь — пальцы обводили застежку мундира, не делая, впрочем, попытки ее расстегнуть. Кальдмеер зло рванул и без того свободный ворот рубашки Вальдеса, обнажая оставшуюся с ночи отметку, и впился в чувствительную кожу.

— Все, что захотите, — со стоном выдохнул Вальдес, запрокидывая голову, и все-таки с силой дернул застежку чужого мундира.

Кальдмеер усмехнулся, слегка прикусил мочку уха любовника, развернул того лицом к стене и тесно прижался сзади. Вальдес застонал в голос и потерся ягодицами о его пах.

— Тварь закатная! — прорычал Кальдмеер, стаскивая с любовника бриджи и накрывая рукой возбужденный член.

После, даже толком не отдышавшись, Кальдмеер уткнулся лбом в плечо Вальдеса и прошептал:

— Простите.

— За что? — весело откликнулся тот. — Хотя, признаться, вы меня удивили.

— Мне кажется, или это доставляет вам удовольствие? — спросил Кальдмеер, отстраняясь, и слегка покраснел от двусмысленности фразы, что было довольно глупо, учитывая их с Вальдесом полуразоблаченное состояние и до сих пор частивший пульс.

— Разумеется. Мы с вами, господин адмирал цур зее, часто встречались в море, но до сегодняшнего дня мне ни разу не удавалось вас спровоцировать. Сколько бы я ни пытался.

— Ротгер!

— Да? — невинно откликнулся тот, наконец-то разворачиваясь к Кальдмееру лицом. — Ох! Похоже, конная прогулка отменяется.

— Вы сами напросились, — лишь наполовину шутя, усмехнулся Кальдмеер, помогая Вальдесу приводить себя в относительный порядок.

— Я не жалуюсь, — рассмеялся тот. — Тем более что, согласитесь, — Вальдес поправил ворот рубашки, скрывая синяки, как старые, так и только что приобретенные, — в такую погоду глупо отправляться на конную прогулку без мундира.



Глава 25. Dreams, а!Олаф Кальдмеер/о!Ротгер Вальдес, драма/романс, R


Название: Dreams
Пейринг: а!Олаф Кальдмеер/о!Ротгер Вальдес
Жанр: драма/романс
Рейтинг: R
Предупреждение: омегаверс
Примечание: 1. Dream = сон, мечта.
2. Написано на ФБ 2014 по заявке с ОЭ-феста: «Вальдмеер. Кэцхен почти каждую ночь приходят к пленному адмиралу в виде Вальдеса, тот тоже заходит к пленнику почти каждый день. В какой-то момент Олаф путает сны и реальность и путает настоящего Ротгера с ведьмами».



Подходил к концу месяц Зимних Ветров, и на Старую Придду точно по расписанию обрушились миллионы запахов и тысячи звуков.

Точнее, они обрушились лично на Ротгера Вальдеса. Обостренные слух и обоняние были частью его особой природы, и Вальдес давно к этому привык, но в определенный период даже его нечеловеческое восприятие усиливалось многократно. Специальные зелья приглушали зов плоти, помогая сохранять тот минимум рассудка, который оставляет человеку вспыхнувшее желание. Обычное желание, а не присущая существам его породы сокрушающая жажда. Те же зелья предотвращали возможные последствия, но с обостренными чувствами не могли справиться даже они. И время от времени Вальдес начинал слышать разговоры, подчас чересчур личные, ведущиеся за закрытыми тяжелыми дверями на другом этаже. Или — что смущало куда сильнее — чувствовать запах того, что в принципе не должно иметь запаха: чужой лжи и фальши, чужих надежд и разочарований, чужой любви и ненависти. Уж в чем-чем, а в ложной скромности — да вообще в какой-либо скромности — Вальдеса не смог бы упрекнуть и самый отъявленный недоброжелатель, но подобное, пусть даже невольное, вторжение в чужую жизнь, это не предназначенное для окружающих, подчас даже самых близких людей, знание слегка выбивало из колеи. В такие периоды Вальдес чувствовал себя так, словно постоянно оказывался невольным свидетелем вещей куда более интимных, чем физическое соитие. И это ощущение мешало куда больше, чем почти неконтролируемые вспышки возбуждения, тем более что с этим, последним, зелья как раз справлялись, а даже если бы и нет — он все равно никогда не был монахом.

Тихий стон застал Вальдеса на пути в спальню. Голос он узнал, как и уловил оттенок лишь отчасти физической боли в этом звуке. Несколько секунд поколебавшись — интересно, где кошки носят Фельсенбурга, раз его адмиралу стало хуже?! — Вальдес развернулся и направился в апартаменты Кальдмеера, которые покинул всего пару часов назад. Говоря по чести, тогда Кальдмеер выглядел почти здоровым: на бледные щеки вернулся румянец, а на тонкие губы — улыбка. Открытая, немного горькая и понимающая улыбка, лучше всяких слов выражающая то, что никто из них не осмеливался произнести вслух. Ничего не будет, господин адмирал. Неожиданно для Вальдеса, Кальдмеер даже не пытался прятать огонь желания в собственных глазах, напротив — смотрел спокойно и открыто, и время от времени чуть наклонял голову, словно признавая, что видит ответное влечение в откровенно ласкающем взгляде, и улыбался именно так, как сегодняшним вечером: ничего не будет.

Вальдес быстро дошел до нужной комнаты и осторожно толкнул дверь. Разумеется, не заперто. Кальдмееру никто не запрещал запираться, особенно теперь, когда его состояние не требовало постоянного внимания лекарей, но тот скрупулезно соблюдал все формальности, в том числе и эту: ключ в комнате пленника может быть повернут только с внешней стороны.

Было темно, спальню освещал лишь лившийся в окно лунный свет. Но его хватило, чтобы Вальдес увидел испарину на лбу разметавшегося на кровати Кальдмеера. С тонких губ сорвался очередной стон — в нынешнем состоянии он показался Вальдесу оглушительно громким, словно грохот разорвавшейся бомбы.

— Олаф, — тихо позвал Вальдес, у которого почему-то внезапно пересохло в горле. Прикоснуться к Кальдмееру он не решился: сейчас это могло плохо кончиться. Инстинкты, убаюканные зельем, спали, но это был очень чуткий сон. Собственно, нынешнюю ночь Вальдес собирался провести несколько иначе, хотя и почти в той же компании — девочки не оставляли его своим вниманием, особенно в такие периоды, и не нужно было быть астрологом, чтобы угадать, в чьем виде они явятся. Но развлекаться под аккомпанемент болезненных стонов Кальдмеера — а Вальдес не сомневался, что услышит их в любом уголке замка и как бы ни в любом уголке Придды — он не мог, даже сейчас, когда в крови дремало свойственное людям его породы безумие.

— Олаф, — повторил он чуть громче и осторожно присел на край постели.

Тот медленно открыл глаза, как будто среагировал не на голос, а на это движение. Взгляд цвета штормового моря тут же вобрал в себя лунный свет, и вопрос «Вам стало хуже?» замер у Вальдеса на губах.

— Ты? — хриплым со сна голосом спросил Кальдмеер и, прежде чем Вальдес успел удивиться этому обращению, против которого тот сам постоянно и возражал, накрыл его руку своей.

Вальдес шумно выдохнул сквозь зубы. Даже от этого невинного прикосновения кровь вскипела так стремительно, что почти разорвала все сосуды в теле, и между ягодиц моментально стало мокро.

— Я думал, ты больше не придешь, — прошептал Кальдмеер и резко дернул Вальдеса на себя.

Сознание отправилось в гости к Леворукому еще до того, как Кальдмеер его поцеловал — жадно и неожиданно властно. Руки быстро сдирали с него одежду, не забывая ласкать, гладить уже освобожденную из плена ткани кожу. Когда они добрались до пояса, Вальдес глухо застонал в приоткрытые губы и с силой рванул ворот чужой ночной рубашки.

— Я был не прав, — шептал Кальдмеер, покрывая поцелуями его шею. — К кошкам все реальности мира. Если нельзя иначе, пусть все будет хотя бы так.

Сквозь туман удовольствия Вальдес наконец-то сообразил, что его принимают за кэцхен, и попытался отстраниться, объяснить, но Кальдмеер вдруг с силой сжал руки на его обнаженных ягодицах и шумно втянул ноздрями воздух. Кровь наконец-то окончательно возобладала над действием зелья, и теперь Вальдес и сам чувствовал собственный запах, запах не просто желания, а звериной жажды. Но он доступен лишь людям их породы.

— Не стоило, — хрипло, неразборчиво пробормотал Кальдмеер, явно по-прежнему уверенный, что это просто ведьмы пытаются доставить ему как можно больше удовольствия. Горячее, прерывистое дыхание обжигало кожу, и Вальдес застонал в голос и бездумно запрокинул голову, подставляя горло. В лихорадочно бьющуюся жилку впились острые зубы, и почти сразу их место занял язык, тщательно зализывающий место укуса, как будто шлифуя, полируя связавшую их метку.

— Он и в самом деле… такой? — тихо спросил Кальдмеер. Вальдес усмехнулся криво, но снова не успел ответить.

— Нет, молчи, — попросил Кальдмеер, подминая Вальдеса под себя. — Молчи, — шептал он, быстро покрывая поцелуями грудь и живот. — Молчи, — повторил он, касаясь пальцами сочащегося смазкой входа. — Не хочу знать. — И накрыл губами возбужденный член.

Утром, когда Вальдес столкнулся с Кальдмеером, ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы не отвести взгляд. Он покинул комнату пленника еще до рассвета и до сих пор так и не решил, рассказать ли тому правду или все-таки не стоит. А кожу шеи грела и обжигала поставленная ночью метка.

— Доброе утро, Ротгер, — улыбнулся Кальдмеер. Все так же спокойно и открыто.

— Доброе. Вы, кажется, хорошо выспались, Олаф. Вам это на пользу.

— Вы сами говорили, что мне снятся интересные сны. — Вальдес сделал вид, что не заметил смены эпитета и не удивился, что Кальдмеер слышал эти слова на расстоянии, на котором слух обычного человека не способен ничего уловить. — Но, вероятно, это и в самом деле к лучшему, — нараспев, будто разговаривая с самим собой, продолжил Кальдмеер, и его глаза затуманились, словно перед ними вдруг возникли ночные видения, которым нет и не будет места в реальности. — Некоторым вещам суждено остаться в снах.



Глава 26. Третий (не)лишний, Олаф Кальдмеер/Ротгер Вальдес, кэцхен, romance, PWP, NC-17


Название: Третий (не)лишний
Пейринг: Олаф Кальдмеер/Ротгер Вальдес, кэцхен
Жанр: romance, PWP
Рейтинг: NC-17
Краткое содержание: Вальдес не решается сделать первый шаг.
Предупреждение: неграфичная псевдогрупповушка :)
Примечание: Написано на ФБ 2014.



Ведьмы не знают усталости.

В канун Излома и несколько дней после они всегда особенно игривы. Кэцхен приходят куда хотят и когда хотят, принося с собой ощущение полета, сладкий дурманный туман и легкость во всем теле, к утру оборачивающуюся тяжелым похмельем. Тем похмельем, которое не кажется ни расплатой, ни карой, а лишь скромной ценой за ночные грезы и беспредельную, нереальную свободу.

После Изломных плясок на горе Хексберг моряки приходили в себя довольно долго, да и многие офицеры и солдаты гарнизона еще с неделю ходили, чуть не врезаясь в стены. Но и в эти дни ведьмы, по-прежнему не снисходя к слабости смертных тел, все так же навещали город вообще и дом Ротгера Вальдеса в частности.

Потрепанная боем эскадра и политическая возня, в которую за какими-то кошками закопался Альмейда, не занимали столько времени, сколько хотелось бы. И вечера Вальдес, сам того не замечая и почти того не желая — а может, напротив, желая этого слишком сильно, — встречал в обществе своих то ли пленников, то ли гостей. Шутка перестала казаться смешной еще до Излома, и до Излома же перестала быть шуткой: как-то незаметно для самого себя Вальдес и в самом деле начал воспринимать Олафа Кальдмеера как гостя. Стерлись казавшиеся незыблемыми границы, отгремел шторм, и даже колкие замечания канули во тьму времени, как будто несколько коротких недель вобрали в себя месяцы, а то и годы. Остался только спокойный, открытый взгляд глаз цвета штормового северного моря, ровный, звучный голос, в котором время от времени грозовыми раскатами гремела спящая сила, да то и дело пролегающая между бровей — свидетельство то ли физической, то ли иной боли — глубокая морщинка. Которую все сильнее хотелось разгладить — мягкими, невесомыми прикосновениями пальцев или губ. Это безумие родилось неожиданно — из внезапно договоренных собеседником фраз, из невзначай угаданных слов, из понимающей усмешки и воспоминаний о собственных потерях. Это безумие родилось неожиданно — и крепло день от дня. Вечер от вечера. А ночами приходили ведьмы.

Не то чтобы Вальдес не понимал, что с ним происходит, — скорее, просто не успел понять. Кэцхен показали ему правду раньше, чем в голову пришла хотя бы мысль о такой возможности. Но, как бы там ни было, уже не первую и не вторую ночь Вальдес целовал твердые губы, изучал вязь шрамов под своими ладонями — ведьмы умели быть невесомыми, бесплотными, умели оставлять для своих избранников лишь контур ожившей мечты, но умели они и обратное, — и прикасался к коже, на которой, как и на его собственной, оставили свои следы волны и морские ветра. Девочки постарались для своего любимца, и все казалось отчаянно настоящим, как будто с ним и в самом деле была не ведьма, а Олаф: не привычный кэцхен смех, а тихие усмешки, не стоны, а хриплое, почти злое рычание. И пальцы, до синяков сжимающие плечи и бедра. И только серо-голубые глаза смеялись так, как никогда не будут те, другие, и что-то незнакомо и горько сжималось внутри от этого взгляда. «Что с тобой? — пела ведьма. — Не бойся. Не вспоминай, не жалей, не думай. Танцуй!» И — да — они танцевали.

А потом снова наступал вечер.

Чем ближе подходил назначенный день отъезда дриксенцев и Джильди в Придду, тем горше становилась сладость ночей, которые Вальдес проводил в объятьях своей ожившей фантазии. Он никогда не забывал, на каком находится свете, и иллюзорность, ирреальность происходящего с каждым днем, а то и с каждым часом все сильнее била под дых — словно на берег сокрушающим валом обрушивались штормовые волны. И через пять, четыре, три дня ничего нельзя будет изменить: что-то, чему не получается дать название, что-то, что горит манящим светом в глубине серо-голубых глаз, уйдет, затеряется на покрытых снежным ковром дорогах, и останется только память о длинных зимних вечерах и собственных руках, с силой сжатых на подлокотниках кресла в отчаянной попытке удержать на привязи безумное, горько-сладкое желание.

И все же Вальдес, в глубине души посмеиваясь над собственной нерешительностью, с которой, казалось, навсегда расстался еще в бытность унаром, никак не мог собраться с духом и хотя бы постучать в закрытую, но, разумеется, не запертую — Олаф не упускал случая напомнить, что, несмотря на гостеприимство и длинные вечерние разговоры, не забыл о своем статусе военнопленного, — дверь. Вот и сегодня в какой-то момент невмоготу стало смотреть на худое перечеркнутое шрамом лицо и гадать, что за выражение появится в серо-голубых глазах — единственное, что не под силу скопировать ведьмам, — если он проведет по этой отметине рукой, а потом повторит тот же путь губами. Тогда Вальдес оставил своего пленника и гостя в гостиной — Олаф поправлялся на удивление быстро и уже мог самостоятельно подняться по лестнице — и отправился к себе на встречу с кэцхен.

Ночь выдалась лунная. Искрил на карнизах недавно выпавший снег, и по комнате гулял вкусный морозный воздух, но Вальдесу было, скорее, жарко. В паху сладко потягивало, и от воспоминаний о внимательном, строгом и странно горьком взгляде кровь в жилах убыстряла бег, срывая в галоп пульс и кружа голову. Вальдес сбросил мундир и растянул ворот рубашки — собственное случайное прикосновение к коже послало вдоль позвоночника стаю мурашек.

Безумие.

— Ты ждешь, — пропела ночь. — Чего ты ждешь?

Вальдес вздрогнул, не столько от неожиданности, сколько от самого вопроса. Следовало бы куртуазно ответить: «Тебя», — но он помнил, на каком находится свете, а потому только хрипло рассмеялся и прислонился к столбику кровати, впитывая возникшую из ниоткуда картину: худощавое тело в проеме окна, игра теней на строгом лице, чуть заметная усмешка на подрагивающих губах — Олаф улыбается точно так же... Проклятье!

Сильные руки легли на плечи — он и не заметил, когда кэцхен успела подойти так близко, — погладили спину, притянули ближе. В ушах зашумело, и Вальдес схватился за ночного гостя, чуть не потеряв равновесие, и коснулся губами плотно сжатых губ. Этажом ниже у окна гостиной сидел Олаф и вертел в руках бокал с «Кровью» — лекари рекомендовали ему пить больше красного вина, но он не любил красное. А может, он уже поднялся к себе, оставив на столе недопитый бокал, и сейчас что-то тихо говорит своему адъютанту, слегка склонив голову к больному плечу. Но к чему гадать? Лучше просто целовать желанные губы и, закрыв глаза — взгляд не подделаешь, он выдает с головой, — растворяться в умелых, горячих прикосновениях ведьмы.

— Пойдем, — кэцхен взяла его за руку и повлекла за собой. — Ты хочешь. Все будет так, как ты хочешь. Там, где ты хочешь.

— Там, где я хочу? — переспросил Вальдес, пытаясь выбросить из головы лунный свет, лившийся в окно этажом ниже и мягкими всполохами ложившийся на лицо Олафа. Потом он понял: — Не надо. Это не то, что ты…

Но они уже стояли у дверей гостиной. Знакомое ощущение: с кэцхен время теряло последовательность, то растягиваясь так, что сладкие секунды казались часами, то убыстряя бег, выхватывая из происходящего минуты, и уже не получалось вспомнить, как они оказались в этом конкретном месте и оказались ли — может, перенеслись на чаячьих крыльях ветра?

Будь они существами из плоти и крови, ввалились бы в с силой распахнутую дверь с диким грохотом. Но кэцхен глушат все звуки окружающего мира, так, что вы остаетесь один на один с морем и небом, и вторжение получилось совершенно бесшумным. Сильные руки снова подхватили Вальдеса, почти отрывая от пола, толкнули к стене, до боли прижимая к деревянным панелям, рванули и без того растянутый ворот рубашки. Горячие губы впились в бьющуюся на шее жилку, и бедро дразняще коснулось через ткань налитой кровью плоти. Вальдес ахнул и запрокинул голову, насколько позволяла стена. Расплывшийся взгляд скользнул по темной, освещенной только лунным светом комнате — и наткнулся на свое отражение. Ведьма приглушенно рассмеялась Вальдесу в шею, провела рукой по животу. Пальцы замерли у самого пояса — а у стола с красующимся на нем недопитым бокалом — ну надо же, угадал — Олаф Кальдмеер зарылся рукой в растрепанные черные волосы, заставляя его самого — хотя, разумеется, это просто была еще одна кэцхен — точно так же запрокинуть голову, и впился поцелуем-укусом в открывшееся горло. С лица второй кэцхен на Вальдеса смотрели его же собственные глаза, и в этих тоже было слишком много смеха.

Вальдес, даже не успев толком осознать происходящее, взвыл — то ли от злости на ту ведьму, что поглаживала низ его живота, то ли от зависти к той, чью шею терзал поцелуями Олаф, то ли просто от прошившего все тело невообразимо острого желания. От этого звука, особенного громкого в мире, где раньше было место только для аккомпанемента страсти, Олаф вздрогнул, твердо, но не слишком поспешно высвободился из сильных объятий, повернул голову — и застыл на месте ледяным изваянием.

Ведьмы смеялись.


* * *


На мягком ковре расположились четыре обнаженных тела. Две идентичные друг другу пары.

Сопротивляться звездоглазому безумию практически невозможно, но ни Олаф, ни сам Вальдес и не пытались. Не в этот раз. Шумела в ушах кровь, шумел за окном ветер, и даже плеск далеких волн, казалось, подошел к самому дому. Все жарче разгорался чувственный танец, движения и стоны отражались, словно в зеркалах, — абсолютно одинаковые тембры голосов, абсолютно одинаковые прикосновения — и изгибы тел навстречу ласкающим рукам. И в те короткие секунды, когда Вальдес еще был способен думать, он задавался вопросом: неужели и в самом деле до такой степени схожи их желания, что хочется, краем глаза глядя на него и себя, протянуть руку и убедиться в отсутствии стекла? Или это просто очередная шутка его своенравных, игривых подружек? Звезды, сверкающие в глазах ласкающей его ведьмы, звезды, сверкающие в его собственных глазах на лице кэцхен, не позволяли запутаться, потеряться, забыть, чьи именно руки скользят по его телу, но Вальдес, покрывая быстрыми поцелуями знакомые грудь и плечи, косил взглядом в сторону соседней пары и наблюдал за тем, как медленно темнеют глаза Олафа, как разливаются по радужке густые, вязкие, опасные волны ночного моря, как загораются в глубине зрачков шалые огни. Взгляд подделать невозможно. Олаф же по сторонам не смотрел вовсе: то ли не знал об этой элементарной истине, то ли просто потерялся в вихре ощущений. А может, ему было все равно. И когда Вальдес впервые за эту ночь взглянул в потемневшие чуть не до черноты глаза, поначалу он просто изучал, запоминая — подрагивающие светлые ресницы, клубящийся в зрачках туман, редкие шалые искры, появляющиеся на секунду и снова пропадающие вдали, — и только потом понял, что они с Олафом остались одни.

Вместе.

Подняла голову усталость, не свинцовая, давящая, похмельная, а томная. Человеческая. Вальдес рассмеялся, сам не понимая, чему, и прижался к тому чувствительному месту, где шея переходит в линию плеча. Шумно втянул носом воздух, впитывая запах Олафа. Пряный аромат страсти, въевшаяся в кожу соль морской воды, нежное, мягкое тепло северного солнца. Серо-голубые глаза распахнулись удивленно — из них медленно уходило пьяное марево.

— Ротгер?..

— Ш-ш-ш, — Вальдес прижал пальцы к припухшим губам. Те бездумно раскрылись, и язык легко погладил подушечки пальцев. Вальдес не сдержал голодный стон, низкий, утробный, вибрирующий во всем теле, и Олаф слегка тряхнул головой, словно пытаясь сбросить наваждение.

— Ротгер…

— Не надо, — невнятно попросил тот, целуя кожу под ключицами, легко прихватывая ее зубами. Олаф шумно выдохнул сквозь зубы. Его рука метнулась вверх, но в последний момент движение замерло.

Вальдес понимающе усмехнулся, задел горошину соска, сжимая ее пальцами, и переместился ниже. Провел языком по шраму на животе, дунул на сочащуюся смазкой головку.

— Вальдес. — Олаф, похоже, наконец собрал волю в кулак и попробовал отстраниться, но глубокая хрипотца в голосе и подрагивающий твердый член перед глазами выбили из сознания все мысли, а из тела — все возможные стремления. Кроме одного.

Вальдес, ощущая, что все больше дуреет, покачал головой, погладил бедра, коснулся языком выступающей вены на стволе, прошептал: «Простите», — и накрыл губами налитую плоть. Он сосал, вбирая член все глубже, и, почувствовав лихорадочное движение навстречу, снова не сдержал голодный горловой стон, который наверняка передался сладкой вибрацией по стволу к яйцам. Олаф зарычал, сдаваясь, и зарылся рукой в его волосы, притягивая ближе.

В голове окончательно помутилось. Вальдес коснулся влажной от пота мошонки, погладил, провел пальцем дальше, надавливая на промежность. Олаф не издал ни звука, только шире развел ноги, и мышцы под руками Вальдеса слегка напряглись. Тот отстранился, несколько резче, чем хотелось — член выскользнул изо рта с совершенно непристойным хлюпающим звуком, отозвавшимся в паху небольшим пожаром, — и внимательно посмотрел в лицо Олафа. Морщинка между бровей, закушенные губы, чуть прикрытые длинными ресницами глаза. И все же Вальдес, возможно, поверил бы, что Олаф хочет именно этого, если бы не видел чуть ранее, как яростно тот подминал под себя кэцхен, как лихорадочно, явно пытаясь сдерживаться, но неизменно проигрывая силе собственного желания, вбивался в распростертое под ним тело.

Вальдес снова понимающе усмехнулся — побери вас Леворукий, господин адмирал, с вашей тягой к подчеркиванию ненужных формальностей, — потянулся к закушенным губам и провел по ним языком, прося впустить. Поцелуй получился не столько страстным, сколько грубым — в крови вскипела ярость, нежная до полной сюрреалистичности. Вальдес сильно, до синяков сжал плечи Олафа, наклонился к его уху и почти ласково прошептал:

— Еще раз попробуете принести подобную жертву, и я вас убью, — и прежде, чем тот успел среагировать, оседлал его бедра и коснулся скользкого от слюны члена, направляя его в себя.

Олаф ахнул и рванулся вперед всем корпусом, так резко, что Вальдес чуть не потерял равновесие. Но его уже подхватили сильные руки. Вальдес запрокинул голову, опускаясь ниже, и глухо застонал — вторжение, несмотря на предыдущий раунд с ведьмами, все равно получилось слишком болезненным, но боль только добавляла удовольствию остроты. Олаф придержал его за талию, не позволяя насадиться до конца, давая привыкнуть. Между светлых бровей снова пролегла складка — слишком большая нагрузка на раненое плечо, — и Вальдес, наконец, сделал то, чего так давно хотел: осторожно провел пальцами по коже и волоскам, сглаживая, стирая боль. Олаф улыбнулся, мягко, нежно, — по прокушенной губе стекали капли крови, и в глазах цвета штормового моря маяками горели шалые танцующие огни, — и слегка толкнулся бедрами вверх. Вальдес опустился до конца, касаясь промежностью живота, и, прекрасно осознавая, насколько развратно это выглядит, и чуть не кончая от одной этой мысли, вильнул задницей, подбирая правильный угол, а подобрав, приподнялся и снова с силой насадился на чужой член. Олаф рычал в такт его движениям, и вскидывал навстречу бедра, и касался шеи и скул, а потом прижался к его рту, не столько целуя, сколько выпивая низкие гортанные стоны. Руки оставили талию, левая спустилась ниже, до боли сжала кожу на заднице, а правая втиснулась между их телами и коснулась напряженного члена. Все поплыло перед глазами, еще сильнее застучала кровь в висках, и Вальдес, чувствуя подступающий оргазм, закусил губу и замотал головой, словно пытаясь без слов объяснить, что долго так не выдержит. Но Олаф, похоже, прекрасно его понял.

— Да, — выдохнул он ему прямо в губы и хищно усмехнулся, продолжая двигать рукой в такт толчкам.

Вальдес застонал в голос, сдаваясь, снова насадился до самого основания с такой силой, будто пытался вплавить их тела друг в друга, и закричал, кончая, до боли сжимая Олафа в объятиях и чувствуя, как того почти в эту же секунду прошила дрожь удовольствия.

Когда Вальдес пришел в себя, они лежали на том же ковре, и комнату по-прежнему освещал только лунный свет, а его спину успокаивающе поглаживали уверенные руки. Вальдес приподнялся на локте, взглянул Олафу в лицо. Тот рассматривал его — скулы, ресницы, щеки, с которых еще не сошел лихорадочный румянец, шею, на которой наверняка уже проступили кровоподтеки и синяки, — как будто читал интересную книгу или разбирал незнакомую лоцию, которую непременно следовало досконально изучить.

— Олаф…

Вальдес сам не знал, что собирался сказать, но тот, повторяя давешний жест, прижал горячие пальцы к его рту. Вальдес, озорно улыбнувшись, приоткрыл губы и погладил языком подушечки пальцев. Олаф не отстранился и даже не вздрогнул, только усмехнулся каким-то своим мыслям и притянул его ближе.

— Я подумывал составить вам компанию на пути в Придду, — зачем-то соврал Вальдес. Ни о чем таком он раньше не думал, но теперь пришедшая в голову идея казалась весьма и весьма удачной.

— Что ж, — Олаф снова усмехнулся, — вы ясно дали понять, что отлично знаете, чего хотите, и не позволите сбить себя с пути истинного. — Рука спустилась с поясницы и огладила ягодицы, уточняя смысл фразы.

— Как будто вы хотели чего-то другого, — фыркнул Вальдес.

— Вы правы, — не стал отпираться Олаф. — Но что если, — он положил ладонь Вальдеса себе на бедро и подвинул ее чуть дальше, — я действительно захочу чего-то другого?

— Тогда я, как гостеприимный хозяин, не смогу не выполнить желание дорогого гостя. — Вальдес рассмеялся, хотя от этого жеста, несмотря на усталость, снова чуть заметно потеплело в паху. — У вас будет время определиться с вашими желаниями.

— Я желаю узнать о ваших. — На щеках Олафа расцвели красные пятна, но голос звучал на удивление твердо. — Хотя, — добавил он другим, более будничным тоном, — вероятно, этим следует заняться в другом месте.

— Угу, — согласился Вальдес, поудобнее устраивая голову у него на груди. — Н’пр’менно.

Он скорее почувствовал, чем увидел, как Олаф улыбнулся ему в макушку — с легкостью и безмятежностью, которые Вальдесу еще не доводилось наблюдать на этом лице.

За окном в темноте зимней ночи смеялся ветер и шелестели легкие чаячьи крылья.



Глава 27. Будущее, Олаф Кальдмеер/Ротгер Вальдес, романс, PG-13


Название: Будущее
Пейринг: Олаф Кальдмеер/Ротгер Вальдес
Жанр: романс
Рейтинг: PG-13
Предупреждение: ER
Примечание: 1. Таймлайн Старой Придды.
2. Написано на ФБ 2015 по заявке с ОЭ-феста: «Вальдмеер. "С тобой я забываю о своем возрасте"».



За окном мельтешат и кружатся снежинки, время от времени отражая лунный свет и вспыхивая разноцветными крошечными огоньками. Зима в этом году выдалась беспокойная: солнце и низкие плотные облака непрерывно сменяют друг друга на небосклоне — будто ярмарочные вертушки из далекого детства. Хотя, возможно, это просто иллюзия, морок, отражение того водоворота, что закрутил его в эти последние месяцы.

Олаф лениво рассматривает знакомый до мельчайших деталей потолок — в темноте он видит не хуже кошки, но узор давно изучен: сколько уже ночей он лежал вот так, глядя в дубовые панели, словно в высокое синее небо, и осторожно перебирая волосы задремавшего Вальдеса.

Вальдес шумно сопит ему в шею и улыбается во сне — мягкой, спокойной, такой нехарактерной для него улыбкой. Олафу никогда не надоест наблюдать за этими метаморфозами. Маска беспечности и безоглядности медленно стекает с лица Вальдеса с наступлением сумерек. Чем прозрачнее и темнее небо за окном, чем гуще и темнее тени, тем глубже и темнее становится взгляд человека, про которого говорят, что он будет смеяться даже в Закате. Нет, не будет. По крайней мере, не так, как в эти вечера, когда из смеха медленно, нота за нотой, уходят отголоски вечного боя — и каждое движение и каждый звук становятся честнее. Искреннее. Откровеннее.

А потом приходит ночь.

Порой Олафу кажется, что именно на это он и попался: контраст между тем Вальдесом, каким он был днем, и тем, каким он становился в эти вечера. Как шаг из морозного зимнего дня в нагретую огнем комнату — слетает изморозь иронии, оттаивает корочка цинизма, рассеиваются паром налеты старых шрамов. Или, напротив, прыжок из паровой комнаты в ледяную воду — обновляются краски, обостряется слух, и кровь разбегается по жилам, и вкуснее воздух, и кожа острее чувствует каждое дуновение ветра. Олаф не обольщается, полагая себя единственным, кто видел Вальдеса без маски, а если точнее, вообще об этом не задумывается, как и о том, чем он, враг, заслужил такое доверие — это отброшенное забрало. Просто именно рядом со сбросившим маску безоглядной беспечности Вальдесом Олаф чувствует себя живым.

Вальдес вздрагивает под его руками и чуть вскидывает голову — он всегда резко выныривает из послеоргазменной дремы. Проводит ладонью по груди, касается губами шеи — не столько ласка, сколько прощание. И обещание — следующего вечера, за которым придет следующая ночь. Олаф сжимает объятия чуть крепче: до рассвета еще далеко и кажется преступлением тратить на сон то время, что у них еще осталось, хотя они и так поддаются этому желанию слишком часто. В последнее время к Олафу вернулись головные боли: он ранен, да и уже не молод, и все же, глядя на сонного Вальдеса, осторожно выскользнувшего из его объятий и теперь одевающегося, торопливо, словно он боится передумать, Олаф невнятно то ли просит, то ли спрашивает:

— Ротгер…

Тот оборачивается стремительно — между бровей пролегает едва заметная морщинка, — делает резкий шаг вперед, но потом, не скрываясь, сжимает руку в кулак и замирает.

— Вам надо высыпаться, хотя бы изредка, — хрипло замечает Вальдес. — Ну же, мой дорогой враг, где ваше благоразумие?

Насмешливое обращение и насмешливые слова не гармонируют с тоном голоса, заботливым и чуть виноватым, и Олаф отвечает, не задумываясь:

— С вами я забываю о своем возрасте, — и тут же краснеет, как мальчишка, поняв, как по́шло это прозвучало.

Вальдес смеется, не своим привычным, ироничным, «дневным», а немного горьким, удивительно искренним смехом и уточняет:

— Благоразумие — одна из несомненных добродетелей зрелости. Это надо понимать так, что я дурно на вас влияю?

— Возможно, — Олаф уходит от прямого ответа. Сопротивляться очарованию ночной искренности Вальдеса почти невозможно, но произнести вслух то, о чем он сейчас думает, не менее невозможно. А думает Олаф о том, что каждый удар сердца все сильнее приближает неизбежное «завтра». Неизбежный день и час, когда все закончится. Никто из них пока не знает даты, и этому дню пока нельзя дать более точного определения, чем расплывчатое «завтра», но оно есть. В мыслях, в движениях, в порывах. В попытках взять все, что возможно, — у «сейчас», пока оно еще длится. Это только юности, беспечной искренне, а не наигранно, свойственно не задумываться о будущем.

Вальдес пристально всматривается в лицо Олафа, а потом садится на край постели и накрывает его руку своей. Он не произносит ни одной своей привычной «дневной» фразочки, вроде «забудьте» или «не думайте», а просто молча поглаживает пальцами кожу, пока, наконец, отвернувшись к окну, не замечает, как будто разговаривая сам с собой:

— Я и в самом деле забыл о… — он чуть запинается на слове, — будущем. Занятно.

— Вальдес, — Олаф укоризненно качает головой. — Не надо. — Не надо игр, не надо масок, но выразиться яснее он не решается, однако тот все отлично понимает. Переводит взгляд обратно на лицо Олафа и улыбается — искренне, открыто, честно и немного горько. И чуть удивленно поясняет:

— Просто с вами я забываю о своем возрасте.



Глава 28. Сходство, Луиджи Джильди/Хулио Салина, упоминается Рокэ Алва, романс, PG


Название: Сходство
Пейринг: Луиджи Джильди/Хулио Салина, упоминается Рокэ Алва
Жанр: романс
Рейтинг: PG
Примечание: Написано на ФБ 2015.



Хулио Салина совсем не похож на Рокэ Алву. Конечно, он тоже носит черное и синее и, слушая доклады адъютантов, так же наклоняет голову, и его черные волосы спускаются на плечи такими же мягкими волнами. Он чуть плотнее, пожалуй: мышцы рук, груди и живота развиты сильнее — моряк, куда денешься, — и чуть выше. Это «чуть», каким бы незначительным оно ни было, бьет в глаза так сильно, что спустя какое-то время Луиджи уже не понимает, как мог когда-то принять Салину за Алву. Даже со спины. Даже в туманах Энтенизель.

У Салины темноватая, обожженная морскими ветрами кожа и яркие черные глаза, в которых не сверкают ни синие, ни какие бы то ни было другие молнии — горят неугасимыми маяками отблески хексбергских костров. После Излома Луиджи ловит себя на том, что цепляется за эти отсветы, словно и в самом деле, пробираясь домой сквозь рифы и мели, выискивает на берегу спасительные огни. Странно: от нечисти его спас тот, другой, но за синий взгляд никогда не хотелось уцепиться. А за черный — хочется.

У Салины хищная, опасная улыбка. В бою она казалась уместной. В бою она придавала лицу с совсем другим рисунком скул отдаленное сходство с Алвой даже вблизи. Но Алва после боя успокаивается, оттаивает, снова надевая маску, которая у него, вероятно, сходит за светскую. Салина не признает масок, кроме разве что алых. В доме Вальдеса, куда Салина заглядывает от случая к случаю (и, сюда по насмешливым взглядам хозяина, куда чаще, чем обычно), эта улыбка — растянутые приоткрытые губы, обнажающие острые клыки, — переворачивает обычный мирный осенний или зимний вечер вверх тормашками: кровь быстрее бежит по венам, и ноги дрожат от жажды движения — как будто в ожидании скорого боя.

Луиджи всматривается в лицо Салины, сам не понимая, что ищет: то ли подтверждения хексбергского морока, то ли опровержения. Он не задается вопросами о причинах и тем более о следствиях — просто очерчивает глазами линии, изучает мелкие шрамы, впитывает полутона и оттенки. Вслушивается в тембр низкого гортанного голоса. Ловит с каждым днем все более яркие и все менее удивленные взгляды. И, как в тот момент, когда отец впервые разжал руки, позволив ему свободно плыть в теплой соленой воле, замирает от восторга и предвкушения.

И когда накануне отъезда в Придду они остаются ненадолго одни и Салина, улыбнувшись своей хищной опасной улыбкой, спрашивает вполголоса и как бы в пространство:

— Ну что, вы нашли свой ответ? — Луиджи впервые неожиданно понимает, что — да, нашел. На беду или на радость — пожалуй, в самом деле нашел.

Потому что от звука этого голоса у него кружится голова и кожа шеи горит так, словно собеседник стоит вплотную и обжигает его своим дыханием.

Потому что — морок или реальность, но копия и оригинал поменялись местами.

Потому что «вы похожи на Алву» превратилось в «Алва похож на вас».



Глава 29. О шляпе несчастной замолвите слово, Арно Савиньяк, Валентин Придд, Ойген Райнштайнер, general, humor, G


Название: О шляпе несчастной замолвите слово
Персонажи: Арно Савиньяк, Валентин Придд, Ойген Райнштайнер
Жанр: general, humor
Рейтинг: G
Краткое содержание: Условия пари можно трактовать так, что герцог Придд должен до конца года остаться подданным Талига. Но вот год заканчивается.
Примечание: Написано на ФБ 2015.



Арно никогда не задумывался над тем, как следует встречать Зимний Излом, если он знаменует не только конец года, но и конец Круга. Он в принципе был далек от подобных размышлений, которые всегда казались ему чересчур церемониальными. И все же данное событие виделось слишком масштабным. Правда, бергеры в один голос утверждали, что Великий Излом наступит только через четыре месяца. Точнее, через четыре месяца он закончится — в этом месте Арно, как правило, путался окончательно и просто, вопреки настойчивым намекам старшего братца, переставал вникать в суть чужих суеверий. Райнштайнер, по части серьезного отношения к древним легендам и старым приметам дававший сто очков форы всем своим соотечественникам, подобные разговоры, к счастью, просто пресекал. Нечего, дескать, время терять на подобную ерунду, праздники праздниками, Великий Излом — Великим Изломом, но в ночь с двадцать четвертого Осенних Молний на первое Зимних Скал просто меняются даты на календарях, не более. Обычно Арно с подобной практичностью соглашался безоговорочно — возможно, потому, что ребенком ждал самой длинной ночи года с особым трепетом, и теперь любое проявление сентиментальности по этому поводу казалось ему слишком детским. Однако этот Зимний Излом вдруг стал для него особенным. И, какие бы традиции в отношении смены Круга ни существовали в Талиге или других местах, что-то подсказывало, что эту ночь следовало бы провести в чуть более торжественной обстановке.

Однако первый и, вероятно, последний за долгое время праздник на поверку получался куда торжественнее, чем Арно казалось. А также чем ему бы хотелось и чем он, пожалуй, мог вынести. Временная квартира генерала Ариго — дом местного священника, убравшегося из Марагоны еще летом, — была украшена ветками вечнозеленых растений, распространяющих вокруг терпкий запах смолы, и какими-то сухими марагонскими «вениками», из которых Арно опознал только кипрей. Райнштайнер, вопреки собственным заверениям о тривиальности данной ночи, при виде этого гербария одобрительно хмыкнул. Откуда-то — уж точно не из запасов священника — появились начищенные латунные подсвечники, в полумраке сходившие за серебряные, — четыре, разумеется, ну кляча твоя несусветная! Посуда, правда, оставалась походной — спасибо Леворукому за маленькие милости, а именно за то, что хотя бы немного ограничил поисковые навыки Валентина.

Арно, в общем, не сомневался, что все это походное великолепие было делом рук одной Заразы, способность которой находить кого и что угодно хоть на дриксенском берегу Хербсте, хоть в окрестностях расположения марагонского ополчения, уже успела стать притчей во языцех. Арно с усмешкой припомнил учебную дуэль под руководством Непарного Катершванца и скромное сетование Валентина: он, дескать, не уверен, что сможет раздобыть к вечеру «доброе для фоителя оружие». Смог бы, куда бы делся. Из-под земли бы достал. Как достал практически из-под земли Руперта фок Фельсенбурга, ехавшего куда-то после встречи с Бруно и угодившего в лапы к «китовникам».

При мысли о том, что и эта драка прошла без него, Арно готов был лезть на стену. Вот кто о чем думает в плену, он же представлял себе еще одну генеральную баталию, возвращение Доннервальда, чуть ли не штурм Эйнрехта или хотя бы глубокий поиск и ежедневные стычки с дриксенскими разъездами — словом, большие и малые бои, которые пройдут без его участия. Нет, умом он понимал, что подобное невозможно: Западная армия в те дни была практически ни на что не способна, но разгулявшемуся воображению это не мешало. Однако действительность оказалась куда ближе к воображению, чем к разуму. Арно поначалу обрадовался тому, что братец-маршал почти сразу отправил вернувшегося из плена офицера к генералу Ариго, по-прежнему командовавшему авангардом теперь уже объединенной армии. Но, как оказалось, обрадовался он рано. Нет, война не закончилась и даже не задремала — просто сменила лицо, и зима в кои-то веки была ей не помеха. Оставшиеся кавалеристы Западной армии практически не вылезали из седел, но Арно и этого было мало, до такой степени, что пару недель назад он сорвался в поиск по собственному почину, наплевав на запрет замещавшего Ариго Райнштайнера. Последовавшая неизбежная выволочка его не расстроила, в отличие от того факта, что короткий рейд прошел до безобразия тихо. Арно катастрофически не везло. В отличие от Заразы, просто притягивавшего к себе неприятности и неприятеля.

— Арно, — Валентин, в строгом соответствии с поговоркой про закатную тварь, объявлялся, стоило его только помянуть. Ну или по крайней мере, обращал на тебя внимание. — Где ты витаешь?

Арно тряхнул головой и вернулся из воспоминаний о том, что было и что могло бы быть, в день сегодняшний, в комнату, пропахшую сосновой смолой, еловой хвоей и ардорскими специями, к празднику, на удивление легко занимавшему сознание, к небольшой, но весьма занятной компании.

У генерала Ариго в тот вечер, помимо, собственно, хозяина, собрались четверо: Арно с Валентином, да неизменный Райнштайнер, который почти с самого начала погрузился в оживленную беседу с Фельсенбургом, после встречи с «китовниками» доставленным почему-то не к командующему, а в расположение авангарда. Впрочем, оба генерала очередную инициативу Заразы одобрили: как раз через два дня в штабе ждали приезда Лионеля. В минуту злости на братца-маршала — а на что злиться, тот всегда предоставит, — Арно мысленно ехидничал, что именно это обстоятельство стало причиной отсутствия еще не вернувшегося из поиска Давенпорта: тот словно нарочно подгадывал вылазки так, чтобы разминуться с бывшим начальником. Что ж, ему же хуже — упустил отменный ужин. И даже с десертом — неслыханная для военных роскошь. Арно никогда никому в этом не признавался, но сладкое оставалось его единственной кулинарной слабостью. Не то чтобы у него была возможность ей потакать, но этот праздник в самом деле получался праздником.

— Ойген, может, хватит о нечисти? — прервал Ариго негромкое, но все же хорошо уловимое обсуждение очередной тарабарщины, занимавшей и Райнштайнера, и Фельсенбурга до такой степени, что оба, казалось, наконец-то искренне, а не холодно-вежливо забыли о давней кровной вражде агмов и варитов. Арно улыбнулся, припомнив, как год назад эти двое едва ощутимо, но все же леденели в присутствии друг друга, — он чувствовал это повисающее в воздухе напряжение даже в арсенале Старой Придды, во время той самой дуэли с Валентином, воспоминания о которой больше не вызывали ни злости, ни досады. Только смешное желание найти взглядом собственную шляпу.

— Герман, некоторые вещи требуют обсуждения вне зависимости от нашего желания, — как всегда, методично отозвался Райнштайнер. — Впрочем, изволь. Тем более что до полуночи осталось меньше часа. — Он коротко кивнул Фельсенбургу и переместился поближе к Арно с таким выражением лица, будто тот каким-то образом мог отсрочить или приблизить наступление нового дня и нового Круга.

Валентин, до этого момента молча смаковавший «Змеиную кровь», весь подобрался, а его лицо, напротив, словно оттаяло, стало мягче. Именно так с него слетала маска и в бою.

— Что-то случилось? — немедленно среагировал Арно. Он адресовал вопрос Валентину, но откликнулся Райнштайнер:

— Пока нет, теньент, — в обычно холодных глазах мелькнула парочка демонят. — Господа, — начал он торжественным голосом, — по исчислению Золотых Земель именно в эту ночь заканчивается год и заканчивается Круг. Древние полагали неверным нести в новые дни старые долги. А в эти месяцы мы все убедились, что в так называемых суевериях куда больше от памяти, чем от веры.

— Ойген, ты… шутишь? — поинтересовался Ариго, как обычно понявший Райнштайнера быстрее и точнее окружающих.

— Отнюдь, — тот все-таки улыбнулся и заговорил обычным тоном. — Мы трое чуть меньше года назад были свидетелями пари, и то, что мы же, несмотря на все, что нас разделяет, снова собрались вместе, да еще на Зимний Излом, кажется слишком странным совпадением. Условия пари можно трактовать так, что герцог Придд должен до конца года остаться подданным Талига, но год подходит к концу.

— Тот, кто сказал «не говори, если тебя слышат», должен был добавить: не говори, если тебя слышат люди, обладающие хорошей памятью, — протянул Валентин в пространство.

Арно беззвучно выругался. Следовало догадаться, что самовольный отъезд в поиск одной выволочкой не закончится. Ариго бы и этого хватило, но Райнштайнер такие выходки не спускает.

— Все возможно, полковник, — и не подумал отпираться бергер. — Но, тем не менее, пришло время развесить трофеи по стенам.

— Что ж, — Арно, принимая вызов, вскочил и вытянулся по стойке «смирно», — слово есть слово.

Валентин хмыкнул — мол, чего еще от тебя ожидать, — и, коротко извинившись, выглянул за дверь, но почти сразу вернулся и уселся на место с невозмутимым — пожалуй, чересчур невозмутимым — видом. Ариго, Райнштайнер и Фельсенбург вообще вряд ли заметили его мимолетное отсутствие.

— Ойген, если помнишь, я обещал Арно подливу к этому блюду, — сквозь смех выдохнул Ариго. — Может, повременим денек?

— Увы, Герман, но год заканчивается сегодня.

— В самом деле, — съехидничал Арно. — Ну разве стоит из-за такой мелочи пренебрегать традицией?

— Генерал Райнштайнер, — вмешался Валентин, — мы забыли о еще одной традиции. Она, правда, куда моложе интересующих нас в последнее время легенд, но принимать новое не менее важно, чем ценить старое, не так ли? — Он не давал окружающим вставить ни полслова, что и не удивительно — натренировался вклиниваться в чужую линию на Непарном Катершванце. — С вашего позволения и позволения генерала Ариго, я бы хотел вручить присутствующим подарки.

Фельсенбург хмыкнул:

— Очень новая традиция.

— Как посмотреть, — не смутился Валентин. — Обычай пришел и в Талиг, и в Дриксен из Нухутского султаната. Кажется, в древние времена населяющие эти земли племена задабривали подношениями небесного зверя, чтобы в ночь зимнего солнцестояния он не пожрал солнце окончательно. Что в итоге переродилось в традицию обмениваться подарками.

— Зараза! — прокомментировал Арно. — На свете есть хоть что-то, чего ты не знаешь?

В эту минуту открылась дверь, и солдат в лиловом внес в комнату небольшую коробку, перевязанную кокетливой ленточкой.

Ариго вдруг как-то шумно втянул носом воздух и расхохотался:

— Валентин знает все.

— Арно, — Валентин знаком велел солдату удалиться, ловко развязал ленточку и собственноручно распаковал «подарок», — позволь мне…

Валентин наверняка заготовил превосходную речь — он все делал на совесть, даже если играл краплеными картами, — но Арно его не слушал. Он смотрел на сдобную, присыпанную корицей, мускатом и еще какими-то пряностями, умопомрачительно пахнущую шляпу. Которую хотелось немедленно даже не съесть, а проглотить целиком. И почему-то самой гнусной несправедливостью уходящего года в эту минуту казалась мысль о том, что «подарком», наверное, все-таки придется поделиться.

— Полковник, — Райнштайнер наклонил голову и приподнял бокал, салютуя Валентину, — у вас определенно вошло в привычку бить с опережением.

Тот молча поклонился и направился к двери — видимо, вернуть солдата. Проходя мимо Арно, он задержался и вполголоса заметил:

— Знаешь, я думаю, условия пари можно трактовать так, что тебе придется съесть свою шляпу без посторонней помощи.



Глава 30. Любовники, Рокэ Алва/Катарина Ариго, упоминается Ричард Окделл, drama, missing scene, R

Название: Любовники
Пейринг: Рокэ Алва/Катарина Ариго, упоминается Ричард Окделл
Жанр: drama, missing scene
Рейтинг: R
Краткое содержание: За несколько минут до сцены в будуаре.
Примечание: Написано на ФБ 2015.



Третий акт, вторая сцена. Или третья? Впрочем, какая разница. Если и была на свете область, в которой Рокэ Алва не смыслил ни кошки, то это именно театральное искусство. Катарина же, напротив, из всех тех мелочей, что обрамляют выступление актера на сцене — цвета и оттенки одежд, меняющиеся в зависимости от освещения; тихий шепот листвы или звуки далекой арфы, создающие настроение; преломление света, клубящее в углах таинственные или зловещие тени, — выстраивала целые миры. Все те ухищрения, что пока только боролись за право называться высоким искусством, она давно превратила в искусство боевое. Что ж, маршал маршала поймет всегда.

Алва усмехается и касается губами того чувствительного местечка, где шея переходит в линию плеча. Катарина приоткрывает рот, обнажая острые клыки, и чуть поворачивает голову, так, чтобы он мог ее видеть. Эта ее улыбка ему всегда нравилась. Хищная, опасная, голодная, но главное — честная. Дверь открыта, а значит, зритель может появиться в любой момент, но у Катарины идеальное чувство времени — куда там лучшим артиллеристам всех талигойских армий вместе взятых. Кто бы ни вошел в эту дверь — Штанцлер ли, которому на старости лет не иначе как не хватает пикантности в жизни, или Маркус Фарнеби, главный и единственный сплетник королевского двора, обладающий зачатками разума, — он появится не сейчас. Потому что Катарина улыбается и стонет, чуть слышно и волнующе требовательно, и прижимается к нему полуобнаженной грудью, и стискивает его руки в своих, властно направляя ласкающие ее кожу ладони, и не прячет темнеющий взгляд. Пора масок еще не настала.

Алва даже не удивляется тому, как стремительно разгорается в крови возбуждение. Слишком давно он не видел ее такой. Да, они часто встречались наедине, но необходимость устраивать публичные сцены давно отпала: в прочности связи королевы и Первого маршала уже не сомневался даже Сильвестр. И пусть Фердинанд когда-то чуть не на коленях умолял Алву стать любовником его жены — потому что возможные альтернативы его не устраивали куда сильнее, — но испытывать терпение влюбленного мужчины лишний раз не стоит, и Катарина это отлично понимает. Откуда это так точно и четко понимает он сам, Алва старается не задумываться.

Катарина вдруг чуть опускает ресницы — в потемневших до синевы глазах заточенной сталью вспыхивают серые переливы, — и словно прислушивается к чему-то, а потом торопливо, будто портовая девка, развязывает Алве штаны и резко толкает его в кресло. Ловкие пальчики пробегаются по налитой кровью плоти, но взгляд все сильнее отливает сталью, и между бровей отчетливее обозначается морщинка. Это выражение ее лица Алва знает слишком хорошо: игрок, лавирующий в подводных течениях придворных интриг, лоцман, прокладывающий курс между рифами своих желаний и приказами и планами того, кто держит ее чем-то настолько серьезным, что это стоит подобного риска. Алва, усмехнувшись, откидывается в кресле, отдавая инициативу. Во всех смыслах.

Катарина, не прекращая медленно, словно поддразнивая, двигать рукой по его члену, наклоняется ближе — темная горошина соска на белоснежной груди притягивает взгляд и путает мысли, — и все-таки поясняет:

— Окделл.

Алва вздрагивает: смысл мизансцены сразу становится слишком очевидным.

— Вы слишком хорошего мнения о моем самообладании и моей… гм, силе.

Катарина сдерживает улыбку и только смотрит ему в глаза, неотрывно, серьезно, почти нежно, почти просяще, и ее пальцы, будто живущие своей жизнью отдельно от этого взгляда, игриво обводят темную от прилива крови головку. Алва запрокидывает голову. Он не собирается давать ей понять, что в этих манипуляциях, несмотря на только что сказанное, нет никакой необходимости. Серо-стальной внимательный взгляд голубых глаз слишком рассудочен для страсти, но он возбуждает сильнее любых ласк. Потому что откровенная страсть не идет ни в какое сравнение со страстной откровенностью, потому что, в отличие от инициативы в любви, отдавать инициативу в интриге слишком опасно, потому что Катарина нарушает приказ Штанцлера и рискует тем, что Алва просто встанет и уйдет.

О причинах этого ее решения он тоже старается не задумываться.

Потому что именно честность давно стала их последним и единственным рубежом.

— Что ж, сыграем, — нараспев произносит Алва. Он не слишком-то верит в свой успех в этой партии, а если точнее — вообще об этом не думает, ведь Катарина снова улыбается, не скрывая ничего: ни облегчения, ни желания, ни страха, ни ярости, ни боли. Ни того, что, даже против воли, играть она будет в полную силу — впрочем, она просто не смогла бы иначе.

И, несмотря ни на что, это ему тоже нравится.

Катарина опирается руками на ручки кресла и наклоняется еще ниже. В первый момент Алве кажется, что она, выражая свою благодарность, сейчас опустится на колени, и он почти разочарован и почти счастлив этим разочарованием, но она только выдыхает — беззвучно, и очень искренне, и очень горько — «удачи», и быстро, словно боясь передумать, касается губами его губ. А потом, не позволяя углубить поцелуй, приподнимает юбку и ловко оседлывает его бедра.



Глава 31. Тишина, Ротгер Вальдес/Олаф Кальдмеер, романс, R

Название: Тишина
Пейринг: Ротгер Вальдес/Олаф Кальдмеер
Жанр: романс
Рейтинг: R
Предупреждение: ER
Примечание: Написано на ФБ 2015.



Ночь не создана для молчания.

Большинство поэтов, вероятно, не согласятся с этим утверждением, как, впрочем, и большинство чувствительных тонких натур, что вздыхают теми самыми ночами над особенно удачными строками гениев древности или со скрипом водят пером по бумаге в надежде создать что-то созвучное красоте минуты и собственному возвышенному настроению. Однако именно ночью, когда замирает дневная суета и притухает свет, и за окном отражаются звезды в каплях росы или снежных шапках, и по полу пляшут длинные бело-желтые полосы, — именно тогда каждый незначительный трудноуловимый звук наливается силой и наполняется смыслом.

У Олафа хороший слух, и зимние ночи Старой Придды временами кажутся даже слишком громкими. Переклички патрулей, стук копыт по камням мостовой, возгласы редких прохожих, треск горящих поленьев в камине — весь этот привычный фон с исчезновением отсвета последнего солнечного луча превращается чуть ли не в какофонию, добавлять в которую лишние ноты почти больно. По крайней мере, когда рядом Вальдес. Вальдес, мелодично мурлычущий что-то себе под нос; Вальдес, вскрикивающий коротко каждый раз, когда Олаф зарывается пальцами в растрепанные черные волосы; Вальдес, вздыхающий с предвкушением, прежде чем коснуться губами обнаженной кожи. Именно эту симфонию Олафу хочется слушать до самого рассвета, не отвлекаясь на посторонние звуки, и именно этой симфонией он наслаждается так, как никакими, даже самыми интимными, ласками.

Ночами Олаф молчит. А Вальдес — улыбается, упрямо и немного азартно. Прихватывает зубами кожу над ключицами — и чуть слышно, на грани уловимого, всхлипывает, разрывая контакт. Легко, едва касаясь, проводит короткими ногтями по животу — и удовлетворенно стонет, когда Олаф выгибается навстречу этим движениям. Обводит языком головку, скользит в сочащуюся смазкой щелочку, дотрагивается до уздечки, медленно спускается к основанию и возвращается обратно, чтобы повторить все снова, и не один раз. Дразнит. Олаф ловит шалые искры в полузакрытых черных глазах и сдерживает не столько стон, сколько улыбку. Молчание дается легко, тем более что Вальдес снова стонет — на этот раз нетерпеливо, от своих игр он сам всегда теряет голову быстрее любовника — и размыкает губы, принимая напряженную плоть. Одна его рука ласкает мошонку, а другая спускается ниже, и скользкие пальцы касаются входа. Олаф подается вперед — не столько просьба, сколько поощрение. Вальдес довольно ахает с набитым ртом — вибрация передается по стволу к яйцам, и это — тоже звук, очередная нота ночной симфонии, и Олафу все-таки приходится закусить губу, чтобы сдержать собственный стон.

Теперь, когда в постели им больше почти не нужны слова, Олаф чаще всего молчит. Молчит, когда ласкает Вальдеса, и даже когда Вальдес ласкает его; молчит, когда тот входит в его тело — и не важно, как это происходит, быстро и резко или медленно и плавно; молчит, когда Вальдес двигается в нем и терзает короткими жалящими поцелуями чувствительную шею. И только в самом конце вскрикивает, громко и протяжно — финальный аккорд теперь уже общего произведения, — и Вальдес победно рычит, кончая, и утыкается лбом в его плечо. А потом устраивается рядом и долго водит рукой по груди любовника, на которой медленно проступают следы его давешних «напрасных» усилий.

— Мне кажется, или вам нравится надо мной издеваться? — смеется он хриплым, сорванным голосом.

— Возможно, — с улыбкой тихим шепотом откликается Олаф, притягивая Вальдеса ближе, вслушиваясь в затухающие звенящие ноты его голоса, перебирая в памяти отголоски его жадных нетерпеливых стонов — именно в такие ночи куда более жадных и нетерпеливых, чем тогда, когда Вальдес отдается сам.

Засыпая, Олаф думает о том, что, наверное, именно поэтому даже не пытается объяснить Вальдесу природу своей странной причуды — своей молчаливости.

Просто — вне зависимости от обстоятельств — из всех ночных ролей ему куда больше по душе роль слушателя.



Глава 32. Счастливчик, Рокэ Алва/Арсен Эпинэ, Рокэ Алва/Жермон Ариго, Рокэ Алва/Ротгер Вальдес, Жермон Ариго/Арсен Эпинэ/Рокэ Алва, general, humor, R

Название: Счастливчик
Пейринг: Рокэ Алва/Арсен Эпинэ, Рокэ Алва/Жермон Ариго, Рокэ Алва/Ротгер Вальдес, Жермон Ариго/Арсен Эпинэ/Рокэ Алва
Жанр: general, humor
Рейтинг: R
Предупреждение: секс втроем
Примечание: 1. По мотивам дискуссии о просвещении Алвы в вопросе гайифской любви.
2. Написано на ФБ 2015.



Рокэ Алву, маркиза Алвасете, наследника соберано Алваро, все без исключения знакомые почитали счастливчиком. А как иначе? Красив, богат, удачлив, любим сослуживцами и обласкан торкскими — и не только — красавицами. За без малого два года службы при особе генерала фок Варзова Рокэ Алва успел обратить на себя внимание без ложной скромности исключительными навыками обращения с оружием и — что куда важнее — нюхом на дриксенских и гаунасских шпионов и тягой к нестандартным, но удачным тактическим решениям. Конечно, девятнадцатилетние теньенты для Торки не редкость, но никто не сомневался, что и капитанскую, и полковничью перевязь он получит так же быстро и даже не сломает себе шею в процессе, несмотря на то, что постоянно лезет под пули, да и вне боя с поистине кошачьей ловкостью находит себе на голову и прочие части тела разнообразные неприятности. Разумеется, счастливчик.

Сам Рокэ с подобной аттестацией был категорически не согласен, хотя окружающих за слепоту ни в коем случае не винил. Тот, кто не был сыном соберано Алваро, никогда не поймет, какое это тяжелое бремя. Тень отца довлела над Рокэ и в Кэналлоа, и в Олларии, и даже на другом конце Талига, то есть в Торке. Он давно притерпелся к отцовской требовательности; скупость в проявлении эмоций никогда даже не ставил под сомнение, потому что другим отца не знал, и потом, скупость эта, несмотря на внешне легкий нрав, вполне отвечала его собственным наклонностям; а сравнений с когда-то блестящим Первым маршалом, оставившим пост ради не менее блестящих политических побед, никоим образом не боялся, ибо верил в свою звезду и не сомневался в том, что в этом вопросе все по местам расставит только время. Но каждый раз, просто болтая в приемной фок Варзова с адъютантами или обмениваясь шутками с «фульгатами» во время возвращения из поиска, Рокэ не мог отделаться от ощущения, что собеседник смотрит не только ему в лицо, но и за плечо, туда, где незримым силуэтом высится грозный супрем и фактически правитель Талига, строго следящий за тем, чтобы к его наследнику относились с должным уважением. И это ощущение с течением времени все сильнее выводило из себя, особенно с тех пор, как Рокэ уверился, что оно не является иллюзией.

А начиналось все довольно весело. Оказавшись при особе фок Варзова, Рокэ с удивившим его самого энтузиазмом принялся восполнять пробелы в своем военном и альковном образовании. И если с первым не было никаких проблем и недостатка в компетентных учителях не наблюдалось, то со вторым возникли неожиданные сложности — строгость нравов и добродетель северян и тех талигойцев, что много лет живут с ними бок о бок, вызывала легкое недоумение. Рокэ даже искренне пожалел, что отложил свое просвещение в вопросе гайифской любви до отъезда из дома, но он подозревал, что соберано Алваро, если в чем и не ограничивавший сына, так это в любовных интригах, подобной причуды все-таки не понял бы.

Довольно скоро, однако, Рокэ осознал, что скандальное любопытство гложет не только его одного: на северной границе начинали военную карьеру многие отпрыски знатных семейств, еще не успевшие набраться северной строгости, полные рвения, жажды жизни и любознательности. Сложно сказать, что подтолкнуло его к подобному выводу: смущенные ли ноты в чужом смехе во время привычного пренебрежительного обсуждения гайифской армии, странно-оценивающие взгляды, которые он иногда ловил на себе в ходе тренировочных боев, или многозначительные запинки некоторых недавно переведенных в Торку офицеров, вклинивавшиеся в рассказы о кутежах и попойках на прежнем месте службы или в столице. Памятуя об отповеди своего эра и командира, Рокэ в свободное время — неудовлетворенное любопытство напоминало о себе именно тогда, когда было особо нечем заняться, что, учитывая строгость генерала, случалось нечасто, — присматривался к сослуживцам с известной долей осторожности, пока его внимание не привлек кавалерийский теньент, на излете лета зачастивший в ставку фок Варзова, — черноглазый красавец Арсен Эпинэ. Наследник наследника опального герцога Анри-Гийома жестко пресекал все попытки завязать с ним разговор о политике, в вопросах добродетели высказывался довольно смело даже для южанина и не скрываясь подтрунивал над тем, с каким трудом ему удалось вырваться из-под отцовской и дедовой опеки — пришлось сбежать аж в Торку, — чем невольно пробуждал в Рокэ тот интерес, что испытывают к людям, чья судьба на первый взгляд схожа с собственной.

Предварительная рекогносцировка была проведена стремительно и увенчалась полным успехом, и последнюю летнюю ночь 381-ого года Арсен встретил на квартире Рокэ. У обоих в крови плескалось распитое вечером с сослуживцами кэналлийское, заливая волнами прибоя неизбежное смущение. Арсен посмеивался негромко и отпускал на удивление не пошлые шутки, и его глаза горели азартом.

— Ваша тяга к просвещению, безусловно, заслуживает уважения и… поощрения, — повторял он между поцелуями, кажется, окончательно захмелев от предложенного хозяином последнего бокала «Черной крови».

— О, вам, я думаю, знакомо это чувство, — парировал Рокэ, по уверенным движениям заключивший, что его предполагаемый любовник может похвастаться некоторым опытом в изучаемом в настоящий момент вопросе.

— Вполне. И я успел убедиться, что удовлетворению… любознательности стоит способствовать по мере возможности.

«Возможности» у Арсена было в избытке. Он тихо постанывал в ответ на движения ласкающей его плоть руки и направлял гладящую бедро ладонь, и шептал прямо в ухо то ли просьбы, то ли указания, и все было замечательно, пока он не развернулся к Рокэ спиной, облокотившись на стол.

Юный Рокэ не мог согласиться с поэтом, уверявшим, что жизнь по-настоящему знает только тот, кто испробовал все роли в любовной драме для трех персон, однако если бы какому-нибудь бумагомараке пришло в голову высказаться подобным образом о ролях альковных, он бы согласился не задумываясь. А потому полагал, что «вкусившим любви по-гайифски» можно назвать только того, кому случалось, выражаясь куртуазным языком, принимать посетителей. И, планируя собственное просвещение в этом вопросе, собирался исполнять партию дамы сам. На поверку же «урок» поворачивался несколько неожиданной стороной — и в прямом, и в переносном смысле.

Рокэ знал, что нужно делать: в особенности такого способа любви его посвятили еще кэналлийки, но желание Арсена представлялось будто бы слегка не соответствующим ситуации, учитывая, что из них двоих именно он был более опытным.

— Алва? — Арсен, повернув голову, посматривал на него через плечо, и можно было разглядеть играющую на его губах чуть насмешливую улыбку.

Обращение, показавшееся чрезвычайно многозначительным, моментально отрезвило — и оно же излечило от нерешительности. Ну да, разумеется, как он мог забыть: Алва. Грозное родовое имя, создающее у окружающих определенные ожидания. Даже в постели.

Рокэ хмыкнул:

— Все, что пожелает мой ментор, — и демонстративно-медленно откупорил загодя припасенный пузырек и вылил на ладонь прохладное морисское масло.


* * *


Легко сдаваться Рокэ не привык. Следующей «жертвой» его любопытства стал Жермон Ариго, несколько лет назад лишенный наследства, высланный в Торку и к вящему неудовольствию фок Варзова взятый под крыло генералом Савиньяком. Фок Варзов сплетен не одобрял, однако Жермон если и не знал о его взглядах, то, вероятно, что-то все же чувствовал, потому что в расположении авангарда появлялся редко и только по служебной надобности. Это не мешало, впрочем, офицерам оного авангарда отзываться об опальном скорее одобрительно: прошедшие годы изобиловали пограничными стычками, что позволило Жермону показать себя с лучшей стороны и обзавестись капитанской перевязью. И Рокэ исключением не был: этот человек, порывистый, но не взрывной, не откровенный, но открытый, успевший продырявить тройку-другую остряков, ему определенно нравился.

Жермон начинал свою карьеру в гвардии, негласно считавшейся в талигойских войсках главным приютом разврата, по сравнению с которым любой бордель покажется монастырем. Однако то ли бывший гвардеец решил во всех смыслах порвать с порочным прошлым, то ли еще по какой причине, но на этот раз кампания затянулась. Впавший в своего рода азарт Рокэ осаждал выбранную крепость с полтора месяца, в которые зачастил с поручениями от фок Варзова к Савиньяку. Сдаться мешало одно простое обстоятельство: Жермон не выказывал ни отвращения, ни даже пренебрежения к идее, чем до смешного напоминал пользующуюся хорошей репутацией даму, которая играет в неприступность в соответствии с правилами этикета.

Финальная баталия, завершившаяся неожиданной капитуляцией противника, случилась в последние дни Осенних Ветров. Люди Савиньяка поймали дриксенского лазутчика, по каковому поводу между удачливым охотником и фок Варзовым завязалась чересчур для такого банального события оживленная переписка. Доставивший очередной пакет Рокэ вместе с Жермоном гадал, что же за птицей оказался неудачливый шпион и не означает ли этот инцидент приближение новой войны, которой оба скорее хотели, чем опасались. Услышавший часть их дискуссии Арно Савиньяк только рукой махнул и усмехнулся какой-то странной усмешкой:

— Молодость.

Рокэ пропустил это замечание мимо ушей, но Жермон, сверкнув глазами на удивление в тон начальнику, задумался о чем-то неведомом и явно далеком. Он, механически продолжая поддерживать разговор, словно прислушивался к себе, и его пальцы рисовали на столешнице замысловатый смутно знакомый узор. Рокэ не понял, что и почему вдруг пришло тому в голову — возможно, просто случайность, подстегнувшая какие-то навязчивые воспоминания, от которых не сбежать иначе как на войну, — зато понял, что текущих служебных дел Жермону явно не хватит, чтобы занять сознание, и что именно сейчас ему очень не хочется оставаться одному.

Северный осенний вечер согревали глинтвейном и рассказами о Кэналлоа и Бергмарк. За окном захламленной комнаты шумел ветер, от глиняных кружек поднимался пряный ароматный пар, пахло гвоздикой и почему-то дымом. Жермон блаженно щурился, принюхиваясь, и, посмеиваясь, признавался в любви к подогретому вину. Рокэ, терзаемый мыслью, что пользоваться такой ситуацией будет не честно, пусть и не вполне осознавал природу этого смутного ощущения, все же на время оставил свои маневры, хотя это стоило ему немалых усилий: уж больно притягивала взгляд упрямая волевая складка между сведенных бровей да глаза, с каждой минутой блестящие все ярче, словно жидкость, попадая в тело, скапливалась у радужки, заставляя ее отражать неровный свет свечей. Жермон начал игривый разговор сам, чуть не на полуслове оборвав повествование о своем последнем визите к бергерам.

— Надеюсь, ваши изыскания в области обычаев некоторых южных стран все-таки завершились успехом, — поинтересовался он, вальяжно откинувшись на спинку стула и закинув ногу на ногу.

— О, — Рокэ вздрогнул, но быстро перестроился и скопировал позу собеседника. — Увы. Среди офицеров фок Варзова не нашлось желающих меня просветить. — Он нисколько не кривил душой: во-первых, Арсен служил в другом подразделении, а во-вторых и в-главных, та ночь, какой бы приятной ни была, так и не ответила на суть вопроса.

— В это сложно поверить.

— В самом деле? Что ж, сочту это комплиментом. Но мне начинает казаться, что добродетель… гм, заразна. Клирики, несомненно, будут в восторге.

— Не спешите их оповещать. У вас, боюсь, сложилось превратное впечатление.

— Буду рад, если вы окажитесь правы. Но мой опыт пока, — Рокэ выделил слово голосом, — говорит об обратном.

— Признаюсь, я никогда не испытывал склонности к роли ментора, — Жермон залпом допил глинтвейн, чуть слышно вскрикнув от того, что горячая жидкость обожгла нёбо. — Но, — он облизнул блестящие губы, — делиться навыками с молодежью — безусловно, благородное занятие.

— Безусловно, — хрипло подтвердил Рокэ. — И я не сомневаюсь, что на ваш опыт можно положиться.

Дальнейшие события показали, что это предположение соответствовало действительности. Жермон вел партию уверенно и даже, пожалуй, деспотично, ни на мгновение не выпуская инициативу, но как-то ухитрялся оставаться внимательным и чутким к движениям и откликам чужого тела. Рокэ куда быстрее, чем мог бы от себя ожидать, потерялся в водовороте то жалящих, то нежных прикосновений и поцелуев и ненадолго пришел в себя только в тот момент, когда Жермон, незаметно успевший, оказывается, провести все необходимые манипуляции с маслом, ловко оседлал его бедра, вырвав у Рокэ громкий стон, в котором удовольствие мешалось с разочарованием.


* * *


Осень 381-го года выдалась сухой и на удивление теплой: в середине Осенних Волн приближение зимы не чувствовалось даже в Торке, не то что в Олларии, хотя статуи в Старом парке уже убрали в деревянные ящики, голые ветки деревьев на аллеях скрещивались над головой, словно пики дворцовой стражи, а в Драконьем источнике одиноко плавали последние дубовые листья.

Рокэ привез в столицу донесение фок Варзова — одно письменное, и одно, куда более важное, устное — о дриксенском шпионе, в самом деле оказавшемся непростой птицей, и теперь, в ожидании ответа, развлекался, как мог. Несколько кутежей с однокорытниками; пара, в оправдание всеобщих ожиданий, визитов к куртизанкам; попойка в гвардейском корпусе, казармы которого вызывали теперь полуехидную, полууважительную усмешку, — в общем, ничего особо интересного. Говорят, что торкские военные, вырвавшиеся в столицу, всегда радуются, но Рокэ, хоть и не забывал улыбаться горожанкам, не делая различий между хорошенькими и не очень, особой радости не испытывал. Здесь, в столице, он снова чувствовал себя наследником соберано Алваро — ощущение, от которого он незаметно для себя успел отвыкнуть за время службы в Торке, — и ежеминутное извлечение из этого липкого марева собственного «я» требовало определенной концентрации. Впрочем, навык этот относился к числу полезных и, возможно, даже необходимых, и Рокэ охотно вспоминал полузабытое искусство, однако встречу со старым приятелем Ротгером Вальдесом, выделявшимся легкостью нрава даже среди марикьяре, все равно воспринял как подарок судьбы.

Вальдес принадлежал к числу тех, кто не просто стремится взять от жизни все, но и не стесняется это демонстрировать хоть словом, хоть делом. За краткий период пребывания в столице он уже успел затеять пяток дуэлей, правда, кажется, все-таки никого не убил. Рокэ сильно подозревал, что Вальдес просто не мог устоять перед искушением обнажить шпагу — фехтовать тот любил до одури, а отказывать себе в невинных (по его, разумеется, мнению) радостях не менее сильно не любил, особенно если для такого отказа не было серьезной причины вроде, как минимум, войны. На следующий день после случайной встречи с фехтования они и начали, великолепно размявшись, а если точнее, просто вымотав друг друга к вящему неудовольствию домоправителя. Потом был обед в небольшом, но шумном и веселом обществе моряков, звуки родного языка, неожиданное явление непонятно как оказавшегося во второсортном трактире Первого адмирала (при особе которого и состоял Вальдес), сдержанное любопытство, осторожное обсуждение новостей с дриксенской границы, моряцкие байки из тех, которым верят только сухопутчики, и байки сухопутные, которым, в свою очередь, верят только моряки, — в общем, день прошел более чем приятно.

Куртуазная тема всплыла только ближе к вечеру, когда солнце уже давно скрылось за горизонтом, но развивалась стремительно и продуктивно. Рокэ и опомниться не успел, как они с Вальдесом уже вернулись в особняк на улице Мимоз и, прихватив изрядный запас «Черной крови» и «Дурной слезы», уединились с определенной просветительской целью. Вальдес, в любви такой же быстрый, ловкий, гибкий и опасный, как и в бою, смеялся, обнажая по-волчьи острые клыки, и царапал короткими острыми ногтями кожу, и, чуть склонив голову к плечу, будто прислушиваясь к чему-то, внимательно следил за собственными руками, скользящими по чужому животу и груди, и его губы были чуть солоноватыми на вкус, а от его тела пахло морем и жарким южным солнцем. И шум осеннего ветра за окном казался шумом волн Алвасетской бухты, и все было замечательно, пока Вальдес не откинулся на спину, недвусмысленно разводя ноги в стороны.

Рокэ замер. До настоящего момента он был уверен, что в подобных обстоятельствах для мужчины просто не существует такого варианта, как отступление — никогда, во веки веков, мэратон, — но в ушах в унисон с ритмом пульса еще звенели переливчатые гласные, и по-прежнему пахло морем, и голова слегка кружилась, словно днем они сидели не в трактире, а на открытой нагретой солнцем галерее родового замка Алва, и Рокэ просто не смог сдержать разочарование и с глухим стоном рухнул на спину рядом с Вальдесом и уставился в потолок.

Чужой и все твари его, это положительно становилось уже не смешно.

Вальдес, хмыкнув, повернулся на бок, а через мгновение, приподнявшись, навис над Рокэ, почти касаясь носом носа.

— Росио?

— Простите. Я…

— Ш-ш-ш, — Вальдес ловко и стремительно, как все, что он делал, оперся коленями о кровать, на мгновение прижал к губам Рокэ горячие пальцы и быстро опустил руку ниже, касаясь чуть опавшей плоти. — Можно?

— Да, — ответил тот, опуская веки. Стараясь ни о чем не думать, и не строить планы, и ничего не ждать.

Вальдес сделал несколько быстрых движений рукой, а потом Рокэ почувствовал тяжесть тела сверху и чужой твердый член, вжимающийся в его собственный. И это было так знакомо по юношеским годам — помоги мне, а я помогу тебе, — и так по-детски, и так неожиданно, непривычно приятно, что Рокэ закусил губу, сдерживая одновременно и легкий стон, и смех, и резко открыл глаза.

Вальдес улыбался своей легкой, летящей улыбкой. Он наклонился, невесомо коснулся губами уголка рта и сильно двинул бедрами.


* * *


Рокэ не помнил, кому из них пришла в голову идея отправиться к куртизанкам. Вероятнее всего, Вальдесу, хотя сам он тоже мог сказать что-то подобное, маскируя этим ожидаемым предложением смущение, вызванное очередной кочкой на дороге просвещения.

В известном на всю Олларию особнячке гостям были всегда рады. Вальдес почти сразу подхватил под руку какую-то красотку и растворился вместе с ней в плотной пелене духов и благовоний, беззаботно подмигнув на прощание. Рокэ тоже довольно быстро отправился в обществе одной из дам «осматривать дом». Женщина оказалась темпераментной, умелой и очень молчаливой. За это, последнее, Рокэ был ей признателен, как и за то, что потом, после, она, благодарно поцеловав его в плечо, все так же молча упорхнула, лишь на мгновение обернувшись, и ее улыбка в тот момент позволяла надеяться, что он ее все-таки не разочаровал.

Рокэ не спешил одеваться и уходить. Он медленно потягивал вино — кэналлийское, разумеется; разве маркизу Алвасете предложили бы что-нибудь другое? — и ленился даже прикрыться, только натянул обратно нижнюю рубашку. В таком виде его и застал Вальдес, бесцеремонно просунувший голову в дверь. Убедившись, что ничему не мешает, он втянулся в комнату целиком, дошел до кровати и устроился рядом полулежа.

— Можно? — поинтересовался он у резного потолка.

Вопрос, то ли случайно, то ли намеренно заданный знакомым тоном, вернул в начало вечера. Рокэ фыркнул:

— Зачем спрашивать, когда ответ известен?

— Иногда бывает полезно, — по-прежнему глядя в потолок, возразил Вальдес. — Вдруг то, что, по твоему мнению, тебе известно, не совсем соответствует действительности? — Он повернул голову и подмигнул собеседнику: — Вот еще один вопрос, ответ на который известен: надеюсь, об этом вечере у нас обоих останутся приятные воспоминания?

Рокэ рассмеялся:

— Безусловно. И если кто-нибудь спросит, я не скажу ничего иного. — Он отставил бокал с вином и перекатился на бок. — Вечер и в самом деле выдался приятным, как и день. Я говорю искренне, однако, Вальдес, даже если бы я считал иначе, неужели вы ожидали иного ответа?

— Вы интересуетесь чужими ожиданиями? Вот это и в самом деле неожиданно.

— Они интересуются мной, — буркнул Рокэ.

— Вами интересует весь Талиг и половина Золотых земель в придачу. Мне повезло чуть больше, хотя, когда я вспоминаю свою бергерскую родню, я уже не так уверен в своем везении. — Помолчав немного, Вальдес заметил: — Про вас говорят, что вы хороший стратег, а значит, знаете, что теория не всегда согласуется с практикой. Я, видите ли, любопытен. Но иногда определенные любопытные ситуации, когда доходит до дела, теряют свою привлекательность. Не знаю, как вы, а я в таких случаях предпочитаю отступить. Ведь удовлетворение любопытства должно приносить удовольствие. Вы не находите?

Рокэ, прекрасно понявший, куда тот клонит, улыбнулся благодарно и, скорее по причине этой благодарности, чем по какой-то иной, ответил честно:

— Все не так.

— Что именно? — неожиданно серьезно спросил Вальдес. А выслушав сбивчивые объяснения, замолчал на несколько мгновений, а потом, явно не справившись с собой, расхохотался. — Извините, — выдавил он почти сразу. — Просто, Алв… Рокэ, — поправился он, — вы, именно вы, а не наследник соберано, производите впечатление человека, который имеет все, что ему нужно, кроме того, что возьмет сам. И, знаете, теория утверждает, что мужчины, интересующиеся любовью по-имперски, все-таки значительно менее… смелы в своем любопытстве.

— Вы сами сказали, что теория не всегда согласуется с практикой.

— Верно, но, видимо, об этом не все знают. Кроме того, даже самый умелый ментор нуждается в том, чтобы ученики задавали ему вопросы. Я, правда, не могу похвастаться тем, что соответствую этой аттестации, но мне, право, жаль, что завтра мы с альмиранте уезжаем. Будь у меня время, я был бы счастлив попробовать себя в столь почетной роли.

— Думаю, есть одна вещь, на которую у нас хватит и времени, и сил, — наигранно-серьезно заявил Рокэ.

— И что же это? — сверкнул глазами Вальдес, всем своим видом показывая, что готов ко всему, включая вызов.

— Мы с вами вполне успеем выпить на брудершафт.


* * *


Через несколько дней после возвращения в Торку Рокэ столкнулся с Арсеном и Жермоном, заявившимися в расположение авангарда одновременно, что само по себе повергало в прах законы вероятности. Более того, эти двое беседовали с видом унаров, пересказывающих друг другу скабрезные анекдоты за спинами менторов.

— Добрый вечер, Алва, — остановил его Арсен.

— В самом деле добрый, — откликнулся Рокэ, осторожно изучая выражение лица Жермона: до настоящего момента тот делал вид, что присутствия родственника в одной с ним армии просто не замечает. Хотя, возможно, он действительно не замечал.

— Вы так полагаете? — весело поинтересовался Арсен. — Что ж, сейчас выясним. Мы с кузеном, видите ли, обсуждали вопросы просвещения.

Рокэ изумленно выгнул бровь. Чего он только ни ожидал, но не того, что ему будут предъявлять достойные ревнивых красоток претензии.

— И пришли к выводу, — быстро вклинился заметивший его мимику Жермон, — что роль ментора куда сложнее, чем кажется на первый взгляд.

— О, вот как? Я слышал, что менторы бывают чрезвычайно ревнивы, когда узнают, что к их ученику приглашали еще одного учителя, чтобы… скажем, восполнить возможные пробелы в полученных знаниях.

— Пробелы? — Арсен округлил глаза.

Жермон, оправдывая репутацию гвардейского корпуса, схватывал все на лету:

— А вы, оказывается, куда более любознательный ученик, чем я мог себе представить.

— Не рискую давать оценку вашему воображению, — улыбнулся Рокэ. — Вы ведь знаете, говорят, когда некто в самом деле готов к обучению, учитель непременно найдется.

— Еще говорят, — включился в разговор Арсен, — что ментора лучше не менять, но лично я никогда не мог с этим согласиться. По-моему, двое научат большему, чем один.

— Это спорный вопрос, требующий всестороннего обсуждения, — сказал Рокэ после минутного раздумья.

— Истинно так, — согласился Жермон. — Так что́, Алва, вы готовы присоединиться к нашей дискуссии?

Дискуссию продолжили на квартире Рокэ, который с каждой минутой укреплялся в убеждении, что Арсен был определенно прав. Извилистый путь просвещения завершался бурно и в безусловно подходящей компании. Жермон, которому ни на йоту не изменили его уверенность и чуткость, взялся играть первую скрипку сам, и его ловкие пальцы однозначно могли справиться с любым музыкальным инструментом. Арсен, которому так же ни на йоту не изменил его легкий нрав, откровенно наслаждался ролью второго плана, и его неприкрытое удовольствие — блаженно прикрытые глаза и вздохи, слетавшие с губ каждый раз, когда он касался ими чужой обнаженной кожи, — добавляли происходящему остроты.

И когда Рокэ, уже стоя на четвереньках и нетерпеливо подаваясь навстречу невообразимо медленно растягивающим его пальцам, заметил, что Арсен чуть отодвинулся в сторону, намереваясь, похоже, ненадолго превратиться в зрителя, он то ли попросил, то ли приказал:

— Вернитесь, — и многозначительно облизнул губы.

Немедленно послушавшийся Арсен коснулся рукой его рта, слегка надавил, глядя прямо в глаза, безмолвно задавая очередной вопрос, ответ на который был прекрасно известен. Рокэ погладил языком подушечки пальцев, вырвав у любовника явно предвкушающий стон. Жермон склонился ниже, прижимаясь грудью к спине, провел языком за ухом Рокэ и прошептал:

— Все, что пожелаете, — а потом резко выпрямился, приставил головку к растянутому входу и сильно толкнулся внутрь.


Засыпая, Рокэ хозяйским жестом закинул руку Арсену на грудь, чувствуя, как Жермон, тесно прижавшийся к нему самому сзади, неосознанно и успокаивающе гладит его плечи.

Все без исключения знакомые почитали Рокэ Алву счастливчиком, и в тот момент он был с ними совершенно согласен.



Глава 33. Подарок, Рокэ Алва/Ричард Окделл, юмор/романс, PG

Название: Подарок
Пейринг: Рокэ Алва/Ричард Окделл
Жанр: юмор/романс
Рейтинг: PG
Примечание: Известная сказка перенесена в Кэртианские реалии, но на всякий случай, автор уточняет, что в курсе, кому она на самом деле принадлежит =))



Дик плохо помнил последовавшую за Октавианскими праздниками попойку в компании Алвы и братьев Савиньяк. Если уж быть до конца честным, он ее совсем не помнил, по крайней мере, вторую половину. Забвенье такого рода было ему в новинку. Раньше Дик втайне гордился своими способностями к поглощению спиртного, позволявшими пить наравне с расхваливаемыми в поговорках южанами. Но, возможно, эта и без того неуместная гордость была еще и несколько неоправданной? Решительно отметя эту мысль как нашептанную Леворуким, Дик попытался хотя бы припомнить, в каком состоянии были в ту ночь его… гм, собутыльники и могли ли они хотя бы теоретически запомнить какое-нибудь неосторожное высказывание, если вдруг подобное все-таки вырвалось. И для размышлений такого рода у него была не то чтобы веская, но довольно увесистая причина. Причина имела кожаный переплет, золотые набойки по краям, выглядела так, будто стоила дороже если не всего Надорского замка, то одного его крыла точно, и была обнаружена Диком на самом видном месте в библиотеке через несколько дней после упомянутых событий. Само предположение об интересе к подобным книгам сошло бы за серьезное оскорбление, но при всем недоверии к кэналлийцам Дик не мог предположить в ком-то из них чувства юмора такой направленности. Алва же в собственной библиотеке, похоже, просто не бывал. Дик отчетливо помнил собственные мысли о том, что ему не приходилось читать о подавлении городских бунтов. Чего он не помнил, так это делился ли он этим соображением с эром или его друзьями. Возможно, с Эмиля или Лионеля сталось бы предложить подобный способ восполнения пробела в образовании: братья Савиньяк, при всех своих положительных качествах, не видели разницы между бунтовщиками-убийцами и героями, под командованием генерала Карлиона восставшими против узурпатора. Но не в чужом же доме! Алва же… Алва, даже если что-то и слышал, наверняка пропустил мимо ушей. Да что там, если бы Дик умер прямо на этом месте, Алва узнал бы об этом хорошо если через полгода, когда пришло бы время очередной церемонии, куда полагалось являться в сопровождении оруженосца. Не то чтобы это расстраивало, разумеется.

Дик вздохнул и осторожно провел ладонью по переплету книги. С одной стороны, было любопытно. С другой… Он попытался представить, что бы сказал эр Август, если бы узнал, что Дик читает подобные сочинения, но воображение путешествовало от ужаса через огорчение к одобрению и только мешало. Мелькнула дурацкая мысль бросить монетку, но при себе не было ни суана. Да и потом, недостойно рыцаря полагаться на волю капризного случая.

— Одолжить вам тал, юноша? — поинтересовались из-за спины.

Услышав голос своего эра, Дик вздрогнул и резко повернулся.

— Эр Рокэ?..

Алва поморщился.

— Право, юноша, если ваша память не в состоянии удержать даже такие простые вещи, зачем вы вообще читаете?

— Я не… — попытался возразить Дик. Он помнил о том, как было велено обращаться к Алве, но не ожидал увидеть его в библиотеке, где они за год ни разу не столкнулись. Но не говорить же об этом вслух.

— Вы не читаете? — усмехнулся пребывавший в отличном настроении Алва. — Что же вы целыми днями делаете в библиотеке? Рассматриваете картинки? Что ж, это, разумеется, меняет дело.

Дик глубоко вдохнул, медленно выдохнул и выпалил:

— Монсеньор, я просто раздумывал, какую книгу выбрать.

— Врете, юноша, — отмахнулся Алва. — Вы уже пятнадцать минут смотрите в одну точку и, судя по выражению лица, пытаетесь принять самостоятельное решение. Стоит ли так напрягаться? Бросьте, к примеру, монетку.

— Вы… Вы! Вы ничего не понимаете! — Дик кипел от возмущения, хотя никак не мог понять, что же именно его так возмутило.

— Разумеется, — насмешливо согласился Алва. — Я не понимаю, как можно перекладывать даже такие незначительные решения на чужие плечи, будь то друг или даже Его Величество случай. Впрочем, друзей у меня нет, а счастливые случаи я создаю себе сам. Но вы, юноша, — другое дело. Так что, дать вам золотой?

— Генерал Карлион был героем! — Дик чуть ли не впервые решился озвучить подобное соображение при эре. — Его нельзя сравнивать со всякими… преступниками!

— Отчего же? — неожиданно серьезно спросил Алва. — Сравнивать, Ричард, можно что угодно. Впрочем, кому я это говорю? — Он снова усмехнулся: — Чтобы вы смогли осознать нечто подобное, вам потребуется как минимум новая голова. Или хотя бы новые друзья.

Последнюю фразу Алва произнес очень тихо, но Дик все равно услышал и пробормотал себе под нос:

— Я бы не отказался. — В эти дни он довольно остро чувствовал свое одиночество, а замечание про сравнение напомнило ему Арно.

— В самом деле? — рассмеялся Алва, и Дик понял, что его последние слова все-таки были услышаны. — Что ж, желания, как известно, стоит удовлетворять. — Алва озорно подмигнул и, не дожидаясь ответа, вышел за дверь.


* * *


На следующий день Дик обнаружил в своей комнате перевязанный красной лентой сверток, а внутри — мешочек с чем-то рассыпчатым, из которого во все стороны торчали иголки. К странному предмету прилагалась записка:

Желания стоит удовлетворять. Вдруг да поможет.

Дик смутно припомнил рассказанную кормилицей сказку о чучеле, которое мечтало получить мозги — в детстве он ее обожал, — со злости запустил «подарком» в стену и тут же завопил в голос: торчащие во все стороны иголки сильно кололись.

Дик обдумывал достойный ответ все то время, что приводил себя в порядок, а потом еще целый час, в течение которого просто сидел в кресле, безуспешно стараясь не смотреть на так и валяющий у стены мешочек с отрубями и иголками и крутя в пальцах красную ленту, которую в конце концов изорвал почти что в клочья. Так ничего и не придумав, он все-таки вышел из комнаты — предстояла очередная учебная дуэль с эром, первым клинком Талига и по совместительству бессердечным мерзавцем.

— Доброе утро, юноша, — поприветствовал его бессердечный мерзавец прямо за дверью комнаты. — Вы еще не во дворе, и это плохо. Но я сам опаздываю, так что на сегодня я вас прощаю.

— Благодарю за милость, — взвыл Дик. Жизнерадостный тон Алвы уничтожил тот минимум спокойствия, которого удалось достичь за прошедший час.

— Что это у вас в руках?

Дик перевел взгляд на свои руки и только тогда заметил, что все еще сжимает клочок изорванной ленты, по очертанию почему-то похожий на сердце.

— Подарок для монсеньора, — неожиданно для себя нашелся Дик, швыряя изодранную ткань куда-то в направлении Алвы. — У вас есть все, но одной вещи однозначно не хватает. Вдруг да поможет. — С этими словами он развернулся и скрылся в комнате, на прощанье громко хлопнув дверью.


* * *


Присланный Алвой почти сразу после утренней встречи Хуан уведомил оруженосца, что сегодня занятие не состоится, так как маршал изучает срочные бумаги. Дик, разумеется, не поверил, но обрадовался. К вечеру, однако, радости у него поубавилось, зато сильнее обозначилось беспокойство. Все-таки с Алвой ему предстояло жить еще два года. Да и потом… Что именно «потом», сформулировать никак не удавалось, но стоило только представить, что Алва где-то в доме пьет вино, смотрит на огонь и сердится на него, Дика, как почему-то накатывала такая тоска, что хоть вой. В общем, ближе к полуночи Дик отправился извиняться.

Стол в кабинете загромождал ворох бумаг из военного ведомства.

«Неужели в самом деле срочный пакет?» — изумился Дик.

Алва в расстегнутом колете обнаружился у камина. Он спал, откинув голову на спинку кресла, а в его руке было зажато какое-то письмо. Разумеется, об оруженосце он весь день и не вспомнил. С чего бы? Дик сжал кулаки и собирался выйти за дверь, надеясь только, что у него хватит самообладания не хлопнуть ей, как давеча. Но тут его внимание привлекла странная деталь.

Из-под расстегнутого колета с левой стороны торчал кусочек красной материи.



Глава 34. Препятствие, Луиджи Джильди, Ротгер Вальдес/Олаф Кальдмеер, Руперт фок Фельсенбург, general, PG

Название: Препятствие
Персонажи: Луиджи Джильди, Ротгер Вальдес, Руперт фок Фельсенбург
Пейринг: намек на Ротгер Вальдес/Олаф Кальдмеер
Жанр: general
Рейтинг: PG
Примечание: 1. По внутрикомандной заявке «Вальдес, Джильди, „Любое препятствие преодолевается настойчивостью“».
2. Написано на ФБ 2016.



Руперт фок Фельсенбург дал бы сто очков форы любому чиновнику Дуксии, рьяно оберегающему патрона от нежелательного внимания горожан или даже слуг вольного города Фельпа. Луиджи сам не мог сказать, было ли это пришедшее на ум сравнение оскорбительным или, напротив, лестным. С одной стороны, Дуксию он терпеть не мог, а манера дуксов прятаться от вопросов за бастионами секретарей и чиновников давно вошла в поговорку и как бы ни в похабные уличные песенки. С другой — изобретательность и упрямство Фельсенбурга поистине поражали воображение. Конечно, Вальдес приставил к пленникам своих людей скорее в качестве помощников, чем в качестве охранников, а адмирал Альмейда почти что демонстративно не проявлял к дриксенцам никакого интереса, и все же они оставались пленниками. Однако Фельсенбург, кажется, сам того не осознавая, оберегал покой своего раненого адмирала так, будто на его время претендуют какие-нибудь бесталанные подчиненные или криворукие штабисты. Он дотошно выспрашивал каждого посетителя о причине визита (навещал раненого адмирала в основном лекарь, почему-то с ангельским терпением отвечавший на все вопросы). Он каждое утро в течение получаса умудрялся выставить за дверь «дежурного» кэналлийца. А при виде Вальдеса и вовсе вставал на пороге с таким видом, будто переступить оный порог тот сможет только через его труп.

Впрочем, не в меньшей степени поражало воображение благодушие Вальдеса, сносившего эти выходки с неизменной улыбкой и не свойственной ему кротостью. Луиджи не сомневался, что хватило бы пары жестких фраз, чтобы поставить на место мальчишку, то ли зарвавшегося, то ли просто таким затейливым образом боровшегося с понятным недоумением. Но Вальдес только подмигивал своим людям, обрывая поток цедящихся сквозь зубы ругательств, и весело болтал с «достойно исполняющим свой долг» адъютантом, который не без оснований видел в этом определении завуалированное оскорбление, — впрочем, не настолько существенное, чтобы сбить с пути истинного.

— Зачем тебе это? — поинтересовался Луиджи как-то вечером, устав слушать очередную повесть об укреплениях на подступах к комнате Кальдмеера, судя по всему, даже не осведомленного о собственной обороноспособности.

— Я, видишь ли, пришел к выводу, что изрядно тебе обязан, — рассмеялся Вальдес. — Где еще я получил бы такое развлечение? Юный мученик так забавен.

— Мученик? — переспросил Луиджи и тут же вспомнил, что в первые дни Фельсенбург порывался пробовать приносимые лекарем тинктуры, видимо, опасаясь за жизнь своего адмирала. — Что ж, я готов поверить, что тебе нравится держать в своем доме дриксенского адмирала с родственником дриксенского же кесаря, и все же…

— И все же — что? — переспросил Вальдес после паузы неожиданно серьезным тоном.

«И все же ты, прорвавшись через заслон, торчишь в комнате Кальдмеера часами, — хотел сказать Луиджи. — И все же я готов поклясться, что ты был на волосок от того, чтобы убить Фельсенбурга за его подозрения. И все же, даже если тебя и забавляет процесс, я не верю, что тебя при этом не интересует результат».

— Ничего. Забудь. Развлекайся.

Вальдес усмехнулся, глотнул немного вина и заметил в пространство:

— Разве в Фельпе не знают, что любое препятствие преодолевается настойчивостью? Можешь считать, что я тренируюсь в приручении диких адъютантов.

О том, что же случится после того, как препятствие будет преодолено, Луиджи спрашивать не стал даже мысленно.

Когда после инцидента в Устричном море Кальдмеер снова оказался в доме Вальдеса, Луиджи отчетливо вспомнил тот давний разговор в первую же неделю. Потому что Фельсенбург снова стоял на пороге комнаты своего адмирала с видом дракона, охраняющего сокровища, только в этот раз собирался не умирать, а убивать.

— Снова займешься приручением диких адъютантов? — спросил Луиджи у решительно сдвинувшего брови Вальдеса. Спросил со смехом, немного нервным, потому что взгляд Фельсенбурга и в самом деле казался диким.

— Это не займет много времени, — отмахнулся Вальдес. Посмотрел на собеседника с уже знакомым странно-серьезным выражением и пояснил: — Юный мученик положил на алтарь своего служения все, что у него было, а может, даже и то, чего не было, и теперь бесится из-за того, что его жертву не оценили по достоинству. Случается.

— Что именно? — зачем-то уточнил Луиджи, хотя прекрасно знал ответ.

Вальдес вопрос проигнорировал и сообщил собственным рукам:

— Фельсенбург — не проблема. А вот Олаф…

Луиджи опустил глаза. Он хотел сказать, что все еще не готов о чем-то подобном даже думать. И что прорываться через бастионы секретарей и адъютантов куда проще, чем через армии внутренних демонов. Но вместо этого зачем-то тихо пожелал:

— Удачи.

Вальдес рассмеялся и заметил — тем самым тоном, которым отдавал приказ «к бою»:

— Я уже как-то говорил вам, мой дорогой принц: любое препятствие преодолевается настойчивостью.



Глава 35. Обыватель, Леворукий, юмор, стеб, G

Название: Обыватель
Персонажи: Леворукий
Жанр: юмор, стеб
Рейтинг: G
Примечание: 1. По мотивам обсуждений поста набора команды ОЭ.
2. Написано на ФБ 2016.



С тех пор как тот, кого в мире Кэртианы называли Леворуким, покинул Рубеж и окончательно переселился на свою «поляну в лесу», прошло немало лет даже по его меркам, не то что по меркам смертных. Для него ничего не изменилось в восприятии времени — жизнь впереди по-прежнему ждала очень долгая, почти бесконечная, — но изменилось многое другое. Потребности пусть и относительно, но все же смертного тела оказались занятными, хотя поначалу виделись крайне неудобными. Леворукий полюбил грог и крепкий черный чай дождливыми вечерами; расширил свое представление о развлечениях — раньше ему казалось, что для веселья непременно нужна компания, но со временем он понял, что это не так; — и даже научился относиться с юмором к нелепым суевериям, хотя по-прежнему знал, что за ними порой кроется куда больше, чем мнится людям.

Впрочем, неизменной осталась еще одна вещь: его по-прежнему окружали кошки. Как в смешных людских преданиях и легендах.

Толстый рыжий кот с полосками чуть темнее остальной шерсти на спине громко мяукнул и запрыгнул на подоконник. Он был уже стар — старше всех остальных котов, живущих в квартире Леворукого, первый его компаньон и первый друг. И кличку ему Леворукий придумал в те времена, когда еще не совсем свыкся с особенностями жизни среди смертных.

Кот снова мяукнул — вроде бы и не хозяину, а так, весеннему деньку за окном, гулу машин и запаху цветущей сирени, с которым смешивалась городская гарь.

— Голоден, приятель? — поинтересовался Леворукий, делая глоток из чашки. При взгляде на этого своего питомца он постоянно вспоминал о еде, как и тогда, когда только осваивался с новой жизнью и тоже неоправданно много размышлял об этом тривиальном, но не безынтересном предмете.

Рыжий кот по кличке Батон состроил презрительную гримасу — мол, я выше всех этих глупостей и вообще существо почти потустороннее, — и принялся вылизываться, с намеком поглядывая на бредущую по двору пушистую кошку.



Глава 36. Омуты и мели, Олаф Кальдмеер/Ротгер Вальдес, кэцхен/Ротгер Вальдес, виньетка, R

Название: Омуты и мели
Пейринг: Олаф Кальдмеер/Ротгер Вальдес, кэцхен/Ротгер Вальдес
Жанр: виньетка
Рейтинг: R
Примечание: Написано на ФБ 2016.



У Олафа глаза цвета штормового северного моря. В них сверкают особенно яркие на фоне темного неба молнии, и солнечные лучи редко пробегают по воде цветными радужными бликами, а потому слепят только сильнее, и закаленные суровыми северными ветрами волны надежно хранят свои тайны. Глубинные течения, прячущиеся под живым переливающимся слоем таких вод, бывают еще опаснее иных — и кажутся еще притягательнее. Омут — банальное сравнение, но Вальдес даже в юности не писал сонетов и ронделей, зато, сколько себя помнил, всматривался и в соленые, и в пресные волны, пытаясь угадать расположение тех точек, где мертвая земля уходит особенно далеко, сдаваясь напору самой непокорной, самой необузданной стихии. Недостижимая, а для большинства и нежеланная цель, приближаться к которой запрещено законами бытия — и страшно до щемящего сладкого ощущения в солнечном сплетении.

У Олафа худое угловатое тело. Его локти и колени способны оставить синяки даже на обожженной морскими ветрами коже, а ребра кажутся острыми, как рифы, что вырастают из ночной темноты смертоносной неизбежностью. Этого Вальдес не знает, разумеется, — только предполагает. Он иногда задумывается над тем, насколько близки к реальности воплощения кэцхен, — и радуется, будто получивший желанный подарок мальчишка, когда замечает знакомую родинку в вырезе рубашки или шрам на обнаженном закатанным рукавом предплечье или узнает очертания и изгибы тела под натянувшейся тканью. Наверное, фантазия все-таки не должна походить на реальность — или, во всяком случае, не должна походить на нее слишком сильно, — но Вальдесу нет дела до писаных и неписаных правил.

Кэцхен приходят почти каждую ночь. В их глазах не клубится густой темный туман, и молнии не вспыхивают ослепляющим светом, лишь на мгновение позволяющим поймать линию горизонта. Только шалые, знакомые отблески хексбергских костров, что горят маяками, напоминающими, на каком Вальдес находится свете. В реальности его наконец-то найденный омут закручивает свои водовороты двумя этажами выше, снова не позволяет приблизиться на желанное расстояние, как будто сговорившись с ненавистными правилами и предписаниями. Впрочем, почему «как будто»? Но в ночном мороке, что просто притворяется сном, остаются рифы. Вальдеса, словно в глубине души жаждущего наказания преступника, непреодолимо тянет к острым прибрежным скалам и речным мелям. Еще одна самоубийственная фантазия — под стать той, в которую он погружается ночами. Когда гладит выступающие ребра, почти удивляясь тому, что на руках не остается царапин. Когда целует трогательную родинку над ключицей, о существовании которой в реальности все-таки узнал, — и другую, чуть выше пупка, в наличии которой ему вряд ли придется убедиться. Когда гладит старые шрамы, что, подобно штрихам на карте, проводят непреодолимые границы. Когда обхватывает губами головку, дразнит языком, впускает глубже напряженную плоть — и от осознания, что это не просто стремление доставить удовольствие партнеру, а его собственное обжегающе-возбуждающее желание, кровь в висках стучит так, что грозит разорвать кожу. Когда подается навстречу жестким грубым толчкам, приветствуя тонущую в наслаждении боль, которая доказывает, что все происходящее — не сон. Когда кончает, сильно сжимая внутри чужой член, и почти верит в реальность своей иллюзии.

Олларианцы говорят, что моряков к омутам и мелям тянут жаждущие погубить человека демоны, голос которых нельзя заглушить, но надо стараться не слушать. Странно, что клирики вообще выделили подобной теме хотя бы одно нравоучительное утверждение, но это не имело бы значения даже в том случае, если бы Вальдес хоть немного верил длиннополым идиотам. Этот соблазн знаком любому, кто ребенком совал руку в огонь, дабы убедиться, что тот и в самом деле жжет, как предостерегала мама. Стремление изведать все, что может предложить жизнь, попробовать на зуб каждый элемент бытия, прикоснуться к каждому кусочку той мозаики, что составляет смысл твоего существования. Запретные зоны морей и полноводных рек, темные пятна на лице стихии, которой живет и дышит Вальдес, манят, как тот самый огонь, ожог от которого до сих пор заметен на ладони. И они же — так уж случилось — проступают в лице и теле человека, который слишком хорошо научился не слушать своих демонов.

Если глаза — это зеркало души, то тело — это ее голос. Олаф прячет свои рифы под пеной сдержанности, скрывает омуты певучим журчанием воды ненужных слов. Эта столь же самоубийственная цель кажется столь же недостижимой в реальности этого существующего по законам разума мира, как настоящие омуты и мели. Но Вальдес все сильнее ощущает, — не столько кожей, хранящей следы ночных поцелуев, сколько сердцем, днем все чаще путающим ритм, — что прилетающих с кэцхен сладких зимних фантазий однажды станет столь же недостаточно, что и снов, в которых он растворяется в глубинных течениях достигнутого омута. И возвращение Олафа в Дриксен уже ничего не изменит.

Навигация в опасных районах — азбука давно оставшегося позади ученичества. Но тому, кто с ранней юности повенчан с ведьмами, известно, какие не доступные воображению ученых мужей сюрпризы могут преподнести волны и ветер. И когда они снова забрасывают Олафа в его жизнь, подобно старому дрейфующему кораблю, что выплывает из тумана навстречу потерпевшим кораблекрушение и, разумеется, держит на борту парочку кровожадных призраков, которым придется дать бой, — вот тогда Вальдес отчетливо понимает цену всем своим самоубийственным мечтам. Ему ведь никогда не доводилось выходить в море в одиночестве. Но если на корабле нет команды, за которую ты в ответе, можно рискнуть и проверить, каковы на ощупь запретные зоны стихии, что стала его домом. Пусть даже вероятность опровергнуть общеизвестное ничтожно мала, — но до этого омута он сумеет добраться.



Глава 37. Дамба, Рокэ Алва/Рамон Альмейда, романс, драма, R

Название: Дамба
Пейринг: Рокэ Алва/Рамон Альмейда
Жанр: романс, драма
Рейтинг: R
Краткое содержание: Вода — самая могущественная стихия, она разрушительнее огня, всеобъятнее ветра и живительнее земли.
Предупреждение: ограничение подвижности, намек на D/S
Примечание: Написано на ФБ 2016.



Ему часто снилась дамба, преграждающая бурным водам Данара свободный путь на равнины Эпинэ. Именно она и никакая другая, хотя после нескольких особенно разрушительных наводнений, случившихся одновременно больше тридцати лет назад, гальтарское это изобретение стремительно вошло в моду по всему Талигу. Вода — самая могущественная стихия, она разрушительнее огня, всеобъятнее ветра и живительнее земли. Вставать на пути ее желаний опасно, а остановить ее бег невозможно — лишь сдержать, приглушить на какое-то время, и заслон, выставленный на ее пути, до конца мироздания будет ходить по краю между жизнью и смертью в ожидании неизбежного дня, когда неукротимая стихия все-таки взбунтуется и возьмет свое.

Рамон Альмейда впервые увидел Данарскую дамбу вскоре после первого плавания «Каммористы». Угнавшую линеал «горстку нахалов» в наказание списали на берег, и хотя восхищенный блеск в глазах Первого адмирала позволял предполагать, что ссылка в коридоры столичного адмиралтейства не продлится долго, Альмейда все равно был позорно близок к тому, чтобы мысленно окончательно проститься с жизнью. В переносном, разумеется, смысле, но разве можно дышать воздухом, который не пахнет соленой водой, и разве ветер, не несущий в себе плеск подступающих волн, способен пройтись по обнаженной коже будоражащей лаской, предвещая победу или разгорающийся пожар?

Напоенные весной воды Данара бились о созданную людьми крепость, словно волны о рифы Марикьяры. Зацветали сады, которыми издавна славилась Эпинэ, и набирающее силу солнце слепило глаза и грело почти так же, как дома.

— Вода подобна мориску-убийце, — сказал тогда Рокэ. Наследнику соберано Кэналлоа за участие в «дерзкой выходке» досталось еще больше, чем прочим, и с тех пор он, офицер Северной армии, старательно вставлял в свою речь морские сравнения и услышанные на «Каммористе» словечки, словно стремясь подчеркнуть, что не жалеет о своей причастности.

— Вот как? — поинтересовался Альмейда. Ему казалось, что равнодушно, но из горла вырвалось раскатистое рычание запертого в клетку хищника, что рвется обратно к потерянной свободе и не посчитается с ценой, которую придется заплатить.

— Ее так же невозможно окончательно укротить, — очень серьезно ответил Рокэ, который постоянно повторял, что забыл выучить значение слова «невозможно». — Их покорность обманчива. В любое мгновение дамба может разлететься под напором, а всадник — вылететь из седла прямо под копыта. Хотя один конюх в Алвасете говорил мне, что даже мориски-убийцы делают исключение для тех, кого не навязало железо, но выбрало сердце.

— Волны хранят своих избранников, — почти одновременно с этой фразой заметил Альмейда — и задохнулся: сравнения и словечки вдруг перестали казаться нарочитыми.

— Надеюсь, когда-нибудь мне представится случай убедиться лично, — мечтательно улыбнулся Рокэ. — Я про рассказ нашего конюха, разумеется.

— Это любопытство может обойтись очень дорого. Но тебе ведь нравится играть с огнем.

— Тебе тоже, — отпарировал Рокэ. — Пусть даже в роли огня выступают волны.

Они вернулись к этому разговору неделю спустя, уже в Олларии, вечером того дня, когда случайно оказавшийся в адмиралтействе Рокэ буквально выхватил из рук Альмейды бокал с вином, которое тот собирался выплеснуть в лицо сказавшему какую-то на самом деле безобидную глупость чиновнику.

— Я сам люблю размяться со шпагой, — говорил Рокэ, сидя у стола в отцовском кабинете на улице Мимоз, — но тебе не кажется, что шесть дуэлей за неделю — это чересчур? Особенно учитывая, что твои противники все как один отправились в Закат? Если ты решил таким образом расквитаться с адмиралтейством, то проще подпалить здание.

— Призывы к благоразумию и сдержанности — от тебя? — огрызнулся Альмейда, в глубине души признавая, что Рокэ прав. Но разрушительная ярость того, кто выбрал своим домом и своей жизнью море, была отражением этой неукротимой стихии: неожиданно и сильно взлетала ввысь штормовыми волнами, которые никто — включая его самого — и ничто не может обуздать.

— Я рад, что мои советы могут удивлять. Непредсказуемость — самое сильное оружие. Но, знаешь, — Рокэ повертел бокал с «Кровью», посмотрел сквозь него на огонь в камине, наверняка окрасившийся кровавым цветом, и добавил уже другим, игривым тоном: — Если не существует способа сдержать волны, то пламя, напротив, можно погасить очень разными путями.

Альмейда сразу понял, куда тот клонит. В первые дни в Олларии он и без чужих подсказок стал завсегдатаем известного всем столичным гулякам веселого дома, но быстро понял, что визиты эти не снимают, а только усиливают раздражение. Он не любил причинять боль, но силу свою контролировал не очень хорошо, а живущая в крови с тех самых пор, как из окружающего его воздуха исчез запах моря, ярость с каждой минутой все неотвратимее стремительным селем смывала воспитанную службой самодисциплину.

— Предлагаешь отправиться к куртизанкам? Предсказуемое решение.

— Нет, — улыбнулся Рокэ. — Предлагаю остаться здесь.

Альмейда резко вскочил на ноги еще до того, как до конца осознал подтекст услышанного. В ушах шумело, и кончики пальцев покалывало — от смеси гнева и неожиданно проснувшегося возбуждения.

— Если я соглашусь, ты сам об этом пожалеешь.

— Посмотрим, — сверкнул глазами Рокэ, тоже поднимаясь с кресла — быстро, гибко и ловко. И Альмейда вдруг вспомнил старую истину: сила всегда проигрывает скорости и ловкости.

— Тебе так хочется осквернить кабинет соберано?

— Почему нет? Должен же я хоть как-то рассчитаться за временное отлучение от Торки.

У Альмейды уже было подобное — в конце концов, все когда-то были любопытными, жадными до жизни и впечатлений унарами, — но никогда с этим человеком. Про такие эпизоды если и рассказывают, то сопровождая повесть словами «сам не знаю, что на меня нашло». Хотя уже завтра, или через месяц, но когда-нибудь непременно, — и он осознал это в тот самый момент, когда с еле различимым стуком упала на ковер шпага, — присказка изменится на «сам не знаю, с чего все началось». Потому что под ногами качалась палуба «Каммористы», и все сильнее пахло соленой водой, как будто их тела впитали ее так глубоко, что та теперь выделялась вместе с потом и перекатывалась на языке ароматом свободы и пьянящей остроты бытия. И когда слишком сильно — яростно — сжимались пальцы, или короткие неровные ногти до крови царапали кожу, в ответ звучали не болезненные, но требовательные и поощрительные стоны.

— Ты сам — море, — шептал Рокэ с той горечью взрослеющего мальчишки, который только осознал, что в жизни можно выбрать лишь одну дорогу. И гладил его пах, словно только что назначенный лоцман, все не решающийся взяться за штурвал.

— А тебе нравится играть с огнем, даже если в его роли выступают волны, — отчетливо вспомнив Данарскую дамбу, прорычал Альмейда. Лишь один раз — когда, извернувшись, все-таки подмял Рокэ под себя, пригвоздил к полу всем своим горячим телом, в котором в тот момент — а может и всегда — соединились волны и молнии, вжал свою напряженную плоть в чужую и сильно двинул бедрами.

В первый раз Данарская дамба приснилась ему лишь несколько лет спустя — но так отчетливо и осязаемо, словно давняя весенняя поездка была вчера. В те дни как бы ни весь Талиг только и болтал, что о происшествии на Винной улице. А Альмейда в Хексберг, в котором шум подступающих волн был слышен круглые сутки и на городских башнях будто бы висели компасы вместо часов, снова чувствовал себя запертым в клетку зверем. Потоки привычной глубинной ярости, что всегда спит в крови и только и ждет что появления малейшей трещины в дамбе самоконтроля, смерчем пронеслись по улицам порта, вылились в несколько дуэлей — теперь, правда, хоть не каждый день — и одну безобразную драку, хотя вернее было бы сказать — свалку. Повезло еще, что конвой назвавшимися ардорцами купцов на самом деле оказался конвоем дриксенских прознатчиков, так что выздоравливал Альмейда все-таки не на гауптвахте.

Рокэ появился в Хексберг неожиданно — но его обыкновение появляться там, где не ждут, уже начинало входить в поговорку. Он осмотрел комнату и кровать с привязанным к ней за руки Альмейдой (лекарь оказался не робкого десятка, раз все-таки решился на это, даже после того, как больной чуть не запустил чернильницей в голову адъютанту — отрезвила его тогда только боль в сломанном запястье — и тем самым пустил насмарку почти всю работу этого лекаря) и каким-то странным, непривычным тоном процедил:

— Еще в Олларии думал, что рано или поздно этим кончится. И что же это за красотка, из-за которой ты устроил такое побоище? Других причин для бешенства у тебя, вроде, сейчас нет. Или тебе уже не нужна причина, а только повод?

Альмейда, совсем забыв про путы, гневно дернулся, но Рокэ одним прыжком переместился вплотную к кровати и аккуратно, но твердо прижал свои ладони к его рукам, предупреждая движение. Он вряд ли не обратил внимания на веревки — просто не привык полагаться на других в том, что считал своим делом.

— Рокэ…

— Извини, — обыденно ответил тот и чуть ослабил хватку, будто извинялся за физическое неудобство. Вот только глаза скользнули вниз, и между бровей пролегла едва заметная морщинка, то ли задумчивая, то ли упрямая. Альмейде было трудно рассмотреть — и трудно сосредоточиться. Сейчас, когда Рокэ, пусть и с посторонней помощью, удерживал его на месте, нависая над ним прочной каменной стеной, в голове закрутился пьяный туман, и в паху, несмотря на обезболивающие зелья, разливалось знакомое тепло.

Альмейда никогда не брал Рокэ, а тот — его, их не такие уж частые встречи, даже если включали в себя постель, все еще больше напоминали неловкую детскую возню унаров. Они ни о чем таком не договаривались — это получалось само собой. И Альмейда был уверен, что ни одному из них ничего такого просто не нужно, и уж во всяком случае самому ему точно не нужно так. Но ярость, вызванная этим человеком — и им же усмиренная простым прикосновением, — пела чарующую песнь волн, которые, отрекшись от селей и наводнений, тянутся к ласке астэр своей стихии.

— Рокэ… — повторил Альмейда, на этот раз хриплым голосом.

— Извини, — эхом откликнулся тот не менее хрипло и отодвинулся. — Но как ты собираешься стать Первым адмиралом, если до того заодно с дриксенскими лазутчиками перебьешь и половину своих капитанов?

Альмейда пару раз глубоко вдохнул, выравнивая пульс. Учитывая зелья и боль практически во всем теле, это оказалось не сложно — и все же для его состояния потребовало слишком заметных усилий.

— С чего ты взял, что я хочу стать Первым адмиралом?

— Плох тот унар, который не мечтает стать Первым маршалом, — усмехнулся Рокэ, а потом наклонился так резко, будто только что потерпел поражение в битве с самим собой, и жадно впился ему в губы.

Той зимой все-таки взбешенный всем случившимся Первый адмирал снова сослал Альмейду в адмиралтейство, так что тот уже был готов отречься от желания получить повышение — до того ему опротивели эти коридоры и само здание, которое и в самом деле хотелось подпалить. К счастью для столичных бездельников, Рокэ ту зиму тоже проводил в столице, так что пламя ярости гасилось отнюдь не бессмысленными дуэлями. Тогда же Альмейда убедился на собственном опыте, что волны, в том числе живущие в его крови, сдержать не суждено и ему самому, — и все хитроумные изобретения человечества могут лишь отсрочить, но не предотвратить неизбежное. Стремление снова и в полную силу пережить те ощущения, что бледной тенью пробежали по израненному телу в Хексберг, заставило его предложить эту игру, но рано или поздно он, с его огромной, почти нечеловеческой силой, забывшись, разрывал любые веревки. А Рокэ лишь смеялся как-то особенно звонко, повторяя знакомое:

— Ты — море, — с какими-то странными интонациями. Интонациями зрелого мужчины, что на мгновение вспоминает себя наивным юношей — и прожженный горьким опытом голос теплеет под бризом былого.

На излете года, когда упрямый неукротимый Данар каждый день снова и снова разбивал кромку льда, Рокэ однажды вечером жестом фокусника извлек откуда-то то, что назвал праздничным подарком.

— И что ты сделал с оружейником, который смастерил эту… вещь? — почти серьезно спросил Альмейда, рассматривая строгие кандалы из тех, что не были в ходу с гальтарских времен — короткая металлическая перемычка между браслетами, защелкивающимися к тому же на замок. Сколько стоила такая работа, сделать которую можно было только по старинным гравюрам и вряд ли с первого раза, даже подумать было страшно.

— Спровоцировал ссору, вызвал на дуэль и убил, — отмахнулся Рокэ, но потом все-таки пояснил: — На самом деле просто подарил ящик «Черной крови» и рассказал, что это — современная версия пояса верности.

— И не мечтай.

— Не мечтаю, — очень веско ответил тот. — Это всегда было лишним, а уж теперь… — Он тряхнул головой, словно отгоняя каких-то призраков, и снова сменил тон на легкий: — Просто невинные желания стоит удовлетворять, верно?

— Невинные? — фыркнул Альмейда.

— Кхм… Да, неудачный выбор слова. Но я давно уже бросил марать бумагу. — Рокэ произнес это так, что сразу стало ясно: «оговорился» он вполне сознательно. — И если ты не хочешь…

— Ты просто неприлично швыряешься золотом, — усмехнулся Альмейда. И веско добавил: — Хочу.

Щелчок замка показался треском разверзающейся земли, которая, будто любопытствуя, решила на мгновение уподобиться воде и вдруг пришла в движение, что навсегда изменит привычную картину гор, равнин и долин. Рокэ ничего не спрашивал и ни о чем не просил — просто жалил поцелуями-укусами кожу, и до синяков сжимал пальцы на бедрах, и уже привычно не столько ласкал, сколько дразнил языком головку члена, чтобы потом почти сразу втянуть глубоко в рот, впустить в самое горло. Странно, казалось, именно теперь Альмейда уже ничего не решал — и все же именно он решал все. Волны, скованные до поры металлическими кольцами, текли все так же стремительно и свободно — только смертоносная ярость с каждым инстинктивным тщащимся разорвать путы движением засыпала все глубже, убаюканная солнцем, и ветром, и пением уверенной в своей твердости земли.

И когда Альмейда совсем бездумно недвусмысленно развел ноги в стороны, Рокэ, послушно положив руки на внутреннюю поверхность бедер, на мгновение подтянулся выше и прошептал ему в самые губы:

— Ты — море.

— Или мориск-убийца, — беззвучно выдохнул Альмейда — не любовнику, а самому мирозданию, — и, почувствовав у входа скользкие пальцы, резко подался вперед.

— Не хочу, чтобы ты случайно утопил такую… гм, ценную вещь, — сказал Рокэ после, — но ключ пусть останется у тебя.

— А если я его утоплю? — лишь наполовину шутя спросил Альмейда. — Случайно, разумеется.

— Ты меня недооцениваешь. Я отношусь к резервам с бергерской основательностью. А ты свой ключ сможешь носить на цепочке. Вдруг хоть это тебя немного охладит?

Рокэ, как всегда, смеялся серьезно — и очень точно. Холод металла не способен притушить или заморозить огонь, но бури и ураганы, проносившиеся по долинам рек и поверхностям морей, не вызревали ни наводнениями, ни селями, ни цунами. Альмейде часто снились сады Эпинэ, в которых зацветали каштаны и сирень и, вторя весенней песне их пьянящего аромата, смеялись легкие игривые воды Данара.


В ночь с шестого на седьмое Осенних Молний 399 года ему снова приснилась Данарская дамба. Потоки кроваво-красной воды перехлестывали через заграждение, дробили камень, гигантской приливной волной растекались по долине, не разбирая дороги и сметая все на своем пути.

Утром, едва придя в свой кабинет, Альмейда подошел к стене, из которой торчал всаженный туда накануне кинжал, и надавил большим пальцем на ту часть лезвия, что выступала из деревянной панели. На коже показалась кроваво-красная, словно вышедшая из сна, полоса. Боль по-прежнему отрезвляла, но холод металла под шеей казался призрачным, бесплотным, неосязаемым. И ничто уже не могло сдержать все-таки взбунтовавшийся Данар.



Глава 38. Богословы, Ротгер Вальдес/Олаф Кальдмеер, general, PG

Название: Богословы
Пейринг: Ротгер Вальдес/Олаф Кальдмеер
Жанр: general
Рейтинг: PG
Примечание: 1. В фике использована цитата из книги «СВС-Полночь» В. Камши.
2. Написано на ФБ 2016.



«Паства должна время от времени познавать мор, глад, пожар или войну, дабы чувствовать тяжесть длани Его и укрепляться в почтении к слугам Его. Долг же пастырей — всем стихиям наперекор сохранить себя».

Вальдес раздраженно захлопнул книгу, пытаясь понять, что же такое он прочитал: антиклерикальный памфлет или тайное руководство для князей эсператистской церкви, а главное — как этот образчик неизвестно чего вообще оказался в его доме.

Не то чтобы он собирался вступать со своим пленником и гостем в теологические споры, сохрани… хоть демоны, хоть ведьмы, хоть Создатель. Просто в последнее время бессмысленные замечания богословского толка были единственной вещью, способной привлечь внимание Олафа. И Вальдес не терял надежды потом, после, перенаправить это привлеченное внимание в иное, более созидательное русло. Впрочем, не терял, скорее, из упрямства, потому что пока ничего путного из его затеи не получилось. Если, конечно, не считать «путным» с десяток осевших в голове максим, которые невозможно было воспринять всерьез даже на похмельную голову.

В глубине души Вальдес полагал, что рано или поздно ему надоест проявлять деликатность, он сорвется и наговорит каких-нибудь невообразимых глупостей. И хорошо если только наговорит, а не наделает.

Видимо, к тому же выводу пришел и Олаф. По крайней мере, на следующий же день он прервал язвительный монолог собеседника о карах небесных и, поморщившись, осведомился:

— Вам не надоело изображать деликатность?

— Изображать? — переспросил Вальдес, картинно приподняв брови. — Мой дорогой бывший, — он выделил слово голосом, — адмирал цур зее, мои актерские способности еще ничтожнее, чем вы предполагаете.

— Вы предлагаете мне поверить, что вас в самом деле хоть в какой-то мере интересуют столь тонкие материи? — ровным безразличным тоном спросил Олаф. — Впрочем, как вам будет угодно.

Вальдес беззвучно выругался сквозь зубы. Угодно ему было сказать, что вся теология, хоть эсператистская, хоть гальтарская, может дружным строем отправляться к Леворукому, потому что суть проблемы куда сложнее и одновременно куда проще любых самых запутанных логических построений.

— Вы пишете стихи?

— Что? — Вопрос прозвучал так, будто Олаф забыл удивиться.

— Стихи. Сонеты, рондели.

— Вальдес, вы, кажется, забыли, кем был мой отец. Нет, разумеется.

— Разумеется, — кивнул Вальдес. — Столь милые вашему сердцу в последнее время трактаты сродни рифмоплетству: ими надо переболеть в юном возрасте. Боевым офицерам после тридцати их изучение противопоказано.

Вальдес хотел добавить, что вера в могущество Создателя есть всего лишь попытка взять под контроль неуправляемые течения жизни: ведь если ты можешь хотя бы просить, значит, от твоих действий что-то может измениться. Хотел добавить, что, какими бы известными цитатами и громкими именами ни оправдывалось, попытка эта бесплодна, а потому разрушительна. Хотел добавить, что есть вещи, которые просто никто не может ни контролировать, ни предугадывать, а значит, не может нести за них ответственность. Но, хотя он и в самом деле был весьма далек от тонких материй, все же чувствовал, буквально кожей, — нельзя. Эта тинктура из тех, что при нанесении на кожу превращается в яд.

— Я уже говорил вам когда-то: мы друг друга не поймем. Я — эсператист, а вы… — Олаф сделал замысловатый жест рукой, заменяя им ускользавшее определение.

— А я — еретик среди варваров, — фыркнул Вальдес и широко раскрыл глаза, будто предлагая собеседнику вместе с ним ужаснуться этому обстоятельству. Потом посерьезнел и добавил: — Потому что верю: есть обстоятельства, которые не подвластны нашему контролю.

— Тогда что вы до сих пор здесь делаете? — поинтересовался Олаф, и в его голосе слабо, но все же прорезалась злость. — Примите обстоятельства, которые вам не подвластны, и оставьте меня в покое.

Вальдес расхохотался:

— Намекаете, что я делаю ту же ошибку, что и вы? Что ж, возможно. — Он гибко поднялся и подошел ближе к Олафу. Еще зимой тот чутко реагировал на попытки сократить дистанцию, но теперь даже бровью не повел. — Вы столь горды, что полагаете, будто можете нести ответственность за капризы стихий, — нараспев произнес Вальдес. — И, помнится, вы назвали меня стихийным бедствием.

— Не вижу связи, — чуть хрипло возразил Олаф и заерзал на месте, наконец-то среагировав на вторжение в личное пространство.

— Кажется, у вас считают, будто проблему нельзя решить, если мыслить так же, как создавший оную, — продолжил Вальдес так, словно не слышал возражений. — А у нас говорят… — Он подошел вплотную к креслу, замер на мгновение, а потом резко наклонился вперед, заставив Олафа вжаться в спинку. — У нас говорят «клин клином вышибают». — Вальдес хищно усмехнулся, с удовольствием наблюдая тень знакомого замешательства и интереса в оживающих глазах.



Глава 39. Королевский подарок, Руперт фок Фельсенбург, Элиза фок Штарквинд, general, PG

Название: Королевский подарок
Персонажи: Руперт фок Фельсенбург, Элиза фок Штарквинд, упоминаются Ротгер Вальдес и Олаф Кальдмеер
Жанр: general
Рейтинг: PG
Предупреждение: намеки на слэш, но такие мелкие, что их можно и не заметить :)
Примечание: написано на фест «Лекарство от Рассвета».



В Эйнрехте душно. Камень ли так давит; или бесконечные толпы, струящиеся по улицам города, словно мутные тяжелые селевые потоки; или просто память — теперь уже не понять. Руперт плохо помнит столичный Эйнрехт своей короткой юности; и он не видел город во время того, что все еще называли удобным безликим словом «мятеж», а потому не мог сравнивать. Что было, что стало, что ушло навсегда, а что вернулось, подобно дикому непредсказуемому зверю, опрометчиво прикормленному сердобольным лесником, — какой смысл гадать об этом теперь? Граф фок Фельсенбург взял все свои барьеры. Граф фок Фельсенбург стал кесарем Дриксен.

— Мейтерштейн сообщает, что острова архипелага расположены кучнее, чем можно было предполагать на основании сделанных в 267 году Круга Скал описаний. — Канцлер бубнит, словно ликтор, зачитывающий скучный доклад. Канцлер все еще не согласен с решением основательно закрепиться в Седых землях, назвать их частью кесарии и обеспечить все необходимое, что это название не осталось просто названием. — По сравнению с южными островами этот архипелаг…

Руперт слушает вполуха. Доклад Мейтерштейна он читал — прошлой ночью, стоя у открытого окна и безуспешно пытаясь вдохнуть полной грудью. Лекарь тут не поможет — просто с ровных, добросовестно сбереженных футляром страниц свистел соленый ветер и вспыхивали радужными переливами рвущиеся к солнцу неукротимые волны. Шумело море — Руперт узнавал этот голос в шелесте листвы дворцового парка, в перекличках патрулей, в ударах ночного колокола. Узнавал почти каждую ночь, хотя доклады от отправленного в Седые земли экспедиционного корпуса добавляли в эту симфонию и грозной меди, и плача гитарных струн.

— Мейтерштейн запрашивает дополнительные средства, — заканчивает свою речь канцлер и выразительно разводит руками — мол, я так и знал.

Руперт усмехается. Да, экспедиция в Седые земли — это не партизанский рейд в родную столицу: иные расчеты — и иные просчеты. И все же он уверен, что эта — канцлер, конечно, прав, что рискованная — затея рано или поздно, так или иначе окупится.

— Весь прошлый Круг вариты посещали Седые земли, — доносится от камина уже ощутимо скрипучий, но все еще сильный голос. — Для кого-то это оборачивалось выгодой, для кого-то становилось разорением, но вряд ли в том виноваты ледники и снега.

Элиза фок Штарквинд внимательно смотрит на кесаря. Руперт не сомневается: несмотря ни на что, она отчетливо видит его решение, написанное не иначе как у него на лбу — для тех, кто еще не разучился читать эту азбуку, а таких теперь можно пересчитать по пальцам одной руки, — но скупо бросить: «Удовлетворить», — как уже было когда-то, несколько лет назад, все же не решается.

Элиза фок Штарквинд наблюдает за кесарем, который перестал быть ее любимым внуком в тот самый момент, когда принял венец Торстена. Зачем? Чтобы помочь — не ему, конечно, но Дриксен, — или, напротив, воспользовавшись первым же промахом, попытаться утопить, пусть даже это пойдет во вред кесарии? Руперт не знает ответа на этот вопрос, но порой ему кажется, что и герцогиня фок Штарквинд его не знает.

Канцлер бубнит что-то совсем уж невнятное, но заметно расслабляет плечи. Его, как и многих других, успокаивает присутствие мудрой, опытной Элизы рядом с таким молодым — и таким взбалмошным, любящим риск — кесарем. Руперт вырос среди этих подводных течений, он знает этот алфавит лучше, чем дриксенский кардинал — «Ураторе Кланниме». Вот только в ушах, словно уже пришла ночь, все сильнее шумит такое далекое море и кто-то едва слышно усмехается, подставляя лицо пробующему чужаков на прочность ветру.

Канцлер возвращается к самым южным островам Седых земель — это его тоже успокаивает, ведь найденные там, на восточной оконечности, на самой неприветливой скале минералы уже приносят доход.

— Если что-то подобное найдется в Бирюзовых землях… — бросает он как бы между делом.

«То этим придется поделиться с талигойцами», — мысленно заканчивает Руперт. Хотя, возможно, канцлер уже согласен даже на это — лишь бы там, в неведомых Бирюзовых землях, хоть что-то нашлось.

Герцогиня фок Штарквинд вскидывает голову. Эту экспедицию, в отличие от северного рейда, она когда-то не одобряла. Но, в соответствии с ей же высказанным правилом, не при посторонних. Хотя теперь многое изменилось. Теперь великие бароны отдали бы не два линеала, а куда больше — за то, чтобы эта экспедиция все же состоялась.

— Кстати, о Бирюзовых землях, — пользуется паузой Руперт. — Канцлер, распорядитесь подготовить дарственную. На имя Ротгера Вальдеса, — уточняет он, и с удовольствием наблюдает за тем, как у собеседника вылезают на лоб глаза. — Вот этот остров, — он указывает на очень подробную и очень точную карту юго-восточных островов Седых земель, — расположен довольно далеко от остальных и так мал размером. Из-за подобной мелочи наматывать в разные концы Леворукий знает сколько хорн — такая морока, — Руперт усмехается легкомысленно, словно ему даже в голову не приходит, что по его прихоти экспедиционные корпуса наматывает куда большее количество хорн — и, вероятно, с еще более сомнительными перспективами.

— Это воистину королевский подарок, — с трудом мычит так до конца и не справившийся с удивлением канцлер.

— О, раз мы совместно исследуем Бирюзовые земли, нужно быть приветливыми с нашими союзниками, не так ли?

Канцлер сдается и все-таки открыто переводит взгляд на герцогиню фок Штарквинд. Та знакомо поджимает губы. Ей кажется, она понимает смысл этого будто бы спонтанного решения, хотя в это, последнее, конечно же, не верит ни на йоту. Кэналлийский рей — это не талигойская корона, да ведь и Фельсенбургам теперь принадлежит несколько талигойских виноградников. А с союзниками, тем более в таких скользких обстоятельствах, и в самом деле надо быть приветливыми.

— Многие были удивлены тем, что ваше величество согласились отпустить адмирала цур зее Кальдмеера, — невпопад замечает Элиза. — А я до сих пор не знаю, радоваться мне или огорчаться тому вашему решению.

Руперт вздрагивает — сердце пропускает удар. Великие бароны рады, что герцогиня фок Штарквинд находится рядом с молодым кесарем, но еще больше они рады тому, что рядом с кесарем нет этого выскочки-оружейника. Ведь не иначе как по его милости флот, армию и даже двор заполонили худородные молодчики, позволяющие себе спорить с теми, чьи предки не один Круг управляли Дриксен. Хотя вряд ли по его милости они чаще всего оказываются правы, но великих баронов не волнуют такие мелочи.

— В этом мире не так много просьб, на которые я не могу ответить отказом, — ровно замечает Руперт. — По крайней мере, с тех пор на одну стало меньше.

Элиза наклоняет голову — ей снова кажется, что она поняла. А Руперт думает о том, что можно было бы, пожалуй, и не дарить Вальдесу этот несчастный остров — и судьба бы вряд ли сочла, что он нарушил данное себе когда-то слово. А можно было бы, напротив, подарить все Седые земли вкупе с Бирюзовыми. И это все равно ничего не изменит.

Свой «воистину королевский подарок» он Вальдесу давно уже сделал.



Глава 40. Зеркало, Катарина Ариго/Марианна Капуль-Гизайль, general/drama, PG-13

Название: Зеркало
Пейринг: Катарина Ариго/Марианна Капуль-Гизайль
Жанр: general/drama
Рейтинг: PG-13
Примечание: Написано на Фикатон Летнего Излома 2017.



Во дворце множество зеркал. Огоньки свечей сталкиваются с блестящей поверхностью, рассыпаются на множество капель, разлетаются по залам мириадами брызг, так, что освещение кажется почти солнечным. Иллюзия. Во дворце все — иллюзия. Яркая, переливающаяся — и опасная, как пламя, что манит глупых мотыльков.

Катарина смотрит в зеркало. Туалет давно завершен: все же траур — очень удобная вещь, особенно эсператистский. В олларианском она выглядит не пронизанным светлой печалью ангелом, а гордой богиней, и сделать с этим ничего не получается. Туалет давно завершен, в самом разгаре утренний прием, но Катарина все равно вглядывается в равнодушное стекло, не слишком вежливо отвернувшись от занятых очередным дурацким спором дам.

Марианна сидит чуть в стороне, именно там, куда ей все время предлагает опуститься королева, — и ее лицо хорошо видно в удачно расположенном зеркале. Робер не из тех, кем правят женщины, но он влюблен, а потому, как все влюбленные, восприимчив. И потом, ему так хочется иметь семью. Людей, которым небезразличны его мечты и надежды, людей, которым он важен не как герцог, или наследник, или маршал, или Проэмперадор, а просто как человек. Почему бы не порадовать того, кто как никто иной умеет быть благодарным? Тем более что общество знаменитой куртизанки ничуть не тягостно — скорее, напротив.

— Мы часто читаем Веннена по утрам. Надеюсь, вы любите его сонеты, баронесса?

— Я их знаю. Но я мало что понимаю в высоких материях.

Она откровенна, Марианна. Чего стоит один только пусть и украдкой, но заданный вопрос про ее присутствие. Ничего удивительного в этом нет: искренность не сочетается с родом ее занятий, но здесь ей ловить нечего. Странно другое — то, что она еще не разучилась быть честной. Десяток лет в объятьях блестящей обжигающей иллюзии испепеляет крылья и затягивает белесой дымкой глаза — и взгляд на мир незаметно, но неотвратимо меняется. Бесповоротно? Для самой Катарины — пожалуй. А для Марианны?

— Маршал Эпинэ счел возможным доверить инспекцию гарнизонов генералу Карвалю? — Дженифер отлично слышно даже тогда, когда она действительно пытается говорить тихо. — Как, должно быть, лестно для генерала такое доверие. Но разве обязанности коменданта не удерживают его в столице?

— А разве обязанности члена регентского совета не удерживают в столице маршала Эпинэ? Впрочем, я, разумеется, ничего в придворных делах не понимаю.

Марианна отвечает на шпильки дам королевы с изящной и откровенно притворной наивностью. Как же глупо со стороны придворного птичника полагать, что они могут перещеголять в остроумии женщину, чьей должностной обязанностью является создание в доме приятной атмосферы. А когда звучит имя Робера, она на мгновение широко раскрывает и без того огромные глаза — и, кажется, сама не догадывается об этой привычке. Катарина и раньше слышала, что Звезда Олларии отвергает общество тех, кто ей неприятен — сколько бы денег у них ни было. Это — почти свобода, во всяком случае, в глазах королевы Талига, но Катарина свободы не ищет, хотя и говорит о ней так часто, что это слово и все, что с ним связано, все-таки прочно обосновалось в мыслях. И именно поэтому о том, что действительно имеет значение, лучше молчать — не нужно создавать собственным слабостям лишние лазейки.

Марианна часто произносит слово «страсть» и никогда — слово «любовь». Правда, разговоры за закрытыми дверями им пока заказаны, но наедине можно остаться и в толпе, особенно когда дамы после пары точных, будто бы невзначай произнесенных фраз снова бросаются при помощи драки за меню сегодняшнего обеда выяснять, кто из них тут имеет больший вес.

— Кузен… То есть, маршал Эпинэ говорит, что в вашем доме исключительно красивый сад.

— Разве ваше величество…

— О, пока я не выезжаю. Но это не будет длиться вечно.

В зеркале отражается закатный взгляд — брови остаются неподвижны, и не сжимаются губы, не вздрагивает высокий лоб, но Марианна чуть прищуривает глаза, всегда, когда Катарина выказывает ей то же отношение, что любой другой даме. Ее хорошо учили, Звезду Олларии, но управлять глазами сложнее всего, и эту науку не освоить без искреннего желания. Королева Талига знает это по себе.

Катарина слегка поворачивается — ее диалог с зеркалом слишком затянулся. Из прически выпадает пара шпилек, и несколько тяжелых прядей падают на шею. Вряд ли камеристка оплошала нарочно — волосы королевы рассыпаются по плечам роскошным плащом, она и сама это знает, и часто этим пользуется. Но в жизни есть место и случайностям, хотя самой в это поверить, пожалуй, даже сложнее, чем окружающим.

— Я позову…

— Вы мне не поможете?

Фразы звучат одновременно. Марианна снова щурится, а потом подходит ближе.

Визгливый голос Дженнифер становится чуть громче — спор, кажется, затягивается. Катарина морщится, вроде бы слегка, словно пытаясь скрыть досаду, между прочим, вполне искреннюю. И все равно на мгновение мелькает мысль — а можно ли продемонстрировать это чувство? Рядом нет никого опасного, но маски прирастают к коже намертво.

Марианна чуть вздрагивает — Катарина сначала не понимает, что это означает, а потом ей на плечо опускается теплая рука. Легкий, почти невесомый успокаивающий и подбадривающий жест. На что среагировала Марианна — на игру или на правду? И среагировала ли на что-то вообще? Может, просто наконец-то привыкла?

Нелепая шарада почему-то кажется очень важной, а Марианна между тем подбирает непослушные локоны, касается шеи и затылка. Аккуратно, почти нежно — и вместе с тем сильно, словно привычная к уздечке наездница, которая уже забыла о силе собственных пальцев.

Руки Алвы — просто сильные, руки Фердинанда — просто нежные, а Катарине нравится сочетание несочетаемого. Ей нравятся именно такие, как у Марианны, прикосновения. От этой мысли бросает в жар, и внизу живота разливается тянущее тепло — да, только от этой мысли, разумеется, и ни от чего больше. Катарина смотрит прямо в зеркало, позволив себе лишь чуть опустить веки — она понимает, что наверняка потемневшая от внезапно вспыхнувшего желания радужка ее выдает, а Марианна, без сомнения, умеет читать такой взгляд, разве только не ожидает увидеть его на лице женщины. Но если спрятать глаза, это будет еще красноречивее.

Марианна снова вздрагивает и снова щурится — в глубине зрачков вспыхивают горячие жадные огни.

А потом опускает взгляд.



Глава 41. Философы, Ричард Окделл, Эгмонт Окделл, Наль Ларак, Рокэ Алва, Лионель Савиньяк, general, drama, PG

Название: Философы
Персонажи: Ричард Окделл, Эгмонт Окделл, Наль Ларак, Эйвон Ларак, Рокэ Алва, Лионель Савиньяк
Жанр: general, drama
Рейтинг: PG



Весна в тот год обещала стать холодной. Весенний Излом прошел несколько дней назад, но все дольше задерживающееся на небосклоне солнце по-прежнему ласково касалось пушистых снежинок и не спешило освободить из зимнего плена звонкие ручьи.

Ледяные узоры на окнах весь день искрились разноцветными и будто бы праздничными огнями, и к вечеру Ричард был полностью захвачен странным чувством неопределенности. Отец обещал взять его с собой на прогулку в скалы, как только растает снег. Тайком от матушки, разумеется: герцогиня Окделл полагала это слишком опасным для молодого наследника (впрочем, «слишком опасным для молодого наследника» было почти любое место за пределами замка). Ричард с нетерпением ждал этой вылазки и, словно какой-нибудь язычник, готов был даже обратиться к солнцу с еретической молитвой, если бы это помогло приблизить наступление настоящей весны. С другой стороны, морозная иллюминация на окнах — живое свидетельство того, что до весны еще далеко, — будила в груди беспричинную радость. Вероятно, слишком детскую: во всяком случае, именно так объяснил себе это чувство Ричард, связав его с приближающимся днем рождения. В Надоре никогда не устраивали «огненных потех», сопровождавших, как говорили, королевские праздники, но Ричарду казалось, что это должно быть похоже на солнечно-снежные искры, что днем разбрасывала по двору пляска холодного зимнего света.

После ужина герцогиня Окделл сразу поднялась к себе, а все остальные собрались в Каминном зале. Отец позволил Ричарду остаться со взрослыми, хотя тому даже одиннадцать должно было исполниться только через несколько дней. Он сказал: по случаю приезда кузена, хотя Наль пробормотал себе под нос что-то, подозрительно смахивающее на «скорее, по случаю недомогания эреа Мирабеллы».

Впрочем, Эгмонт Окделл, вероятнее всего, скоро пожалел о своем решении: почти сразу они с Эйвоном Лараком углубились в серьезную беседу, каждую минуту становившуюся оживленнее, и, судя по тому, как они все больше понижали голоса, присутствие детей при этом разговоре было нежелательно. Однако Ричард ничего не замечал. Он водил пальцем по подлокотнику кресла, бессознательно повторяя рисунок изморози на окне своей комнаты — и мечтая: о скорой весне, и о том, что завтра он снова проснется от улыбки солнечного зайчика, которую поймает застывшая на стекле вода.

— Леворукий хранит своих избранников, — вдруг сказал Эйвон. Даже не в полный голос, но на фоне предыдущего шепота слова прозвучали так громко, что Наль, в отличие от Ричарда напряженно прислушивающийся к разговору, подпрыгнул на стуле.

— Но ведь Создатель сильнее Леворукого, — с вопросительной интонацией заметил Ричард и тут же густо покраснел, поняв, что, забывшись, вмешался во взрослый разговор — и наверняка сморозил глупость.

— Нам остается только верить в это, — ответил Эгмонт с мягкой улыбкой.

Наль глубоко вдохнул, словно собираясь нырнуть в холодную воду, и выпалил:

— В столице говорят, что кэналлийцы не верят не только в Создателя, но и в Леворукого. То есть, я хочу сказать… Ну, они верят во что-то свое, как мори… кхм, в смысле, как гоганские еретики, например.

— Реджинальд, не стоит повторять все услышанные глупости, тем более в присут… — Эйвон запнулся, покосился на Ричарда и закончил: — Здесь.

— Однако, даже если это глупость, то вполне правдоподобная, — теперь Эгмонт ободряюще улыбнулся уже Налю. — Кэналлийцы не такие, как мы. Этих людей нельзя назвать нормальными. Да и их союзников, вероятнее всего, тоже.

— Чистый от нечистого не замарается, нечистый от чистого не обелиться. — Ричард не узнал высказывания, но по тону Эйвона понял, что это именно цитата.

— Хорошо, что нас не слышит отец Матео, но, боюсь, я не могу согласиться со святым Клементом, — возразил Эгмонт. — По крайней мере, в первой части утверждения.

— А почему они ненормальные? — не сдержал любопытства Ричард. — Я знаю, что они говорят на другом языке, но, наверное, они тоже собираются вместе на праздники, и гуляют по окрестным скалам, и играют зимой в снежки, и дарят детям подарки на день рождения, и… — Ричард резко замолчал, поняв, что снова начал вести себя как сущий ребенок. — Или нет?

— В Кэналлоа теплые зимы, — начал Наль, но Эгмонт перебил его тихим:

— Я бы не удивился.

— Вы шутите, эр Эгмонт?

Тот посмотрел на Наля совсем другим, тяжелым взглядом, и ответил:

— Хотелось бы. Но боюсь, что все-таки нет.


* * *


В особняке на улице Мимоз было так жарко, будто слуги вознамерились вернуть соберано Кэналлоа — раз уж тот не может отправиться туда сам. Мрачный Хуан ввел Лионеля в комнаты раненного Рокэ сам — и это лучшего чего бы то ни было свидетельствовало, насколько все плохо.

Рокэ, вопреки ожиданиям, не метался в горячке на кровати, а сидел в кресле — правда, укрытый пледом — и любовался на заоконную метель.

— Я впервые попал в Торку совсем мальчишкой, да еще и на Весенний Излом, — сообщил он не оборачиваясь вместо приветствия. — До того дня я никогда не видел снег. — Он говорил напевно и будто бы даже мечтательно — как бы смешно это ни звучало в отношении этого человека. — Солнечно-снежные искры представлялись мне праздничными огнями, а морозные картины на окнах, казалось, повергали в прах самого Диамни Коро. Правда, — в голосе мелькнула нотка зимнего холода, — я был все же не настолько мал, чтобы сообщить об этих наблюдениях соберано Алваро. Вероятно, к счастью.

Лионель кивнул, на мгновение забыв, что Рокэ его не видит.

— Наемные убийцы могут быть полезнее прознатчиков. — Рокэ без паузы перешел на деловой тон. — Меня не одобряют многие, но убивают все же далеко не каждый день.

— Юг, север или запад? — с облегчением подхватил Лионель. Хотя вопрос был риторическим — по крайней мере, сам он был уверен в ответе.

— Не хочу испытывать судьбу, она пару дней назад и так постаралась. Считай, что пари я не принял.

— Что ж, значит, родные мятежники обойдутся без соперников за титул мерзавцев года.

— Как тебе угодно, — отмахнулся Рокэ и тут же поморщился, словно от боли. Хотя Лионель уже знал, что дело совсем не в физическом дискомфорте: просто Рокэ находил его пророчества излишне угрюмыми, хотя и никогда не говорил этого вслух. И все же Лионель возразил всему невысказанному:

— Я думаю о людях не хуже, чем они того заслуживают. Впрочем, не уверен, что упомянутых господ можно назвать людьми.

— Разумеется, — Рокэ иронично приподнял брови. — Они не радуются встречам с друзьями, не гуляют среди цветущих деревьев, не играют с детьми и не оплакивают… — Он оборвал сам себя, и его лицо приняло почти виноватое выражение.

Но Лионель все равно упрямо стиснул зубы и процедил:

— Я бы не удивился.


* * *


Ночной холод уже пробрался в галереи замка, но неровный свет свечей все равно выхватывал из темноты оконные узоры — и зажигал их слабыми бликами, предвещая завтрашние рассветы и наступающую весну.

— А все же, — заговорщицки улыбнулся Наль Ричарду, — я уверен: даже Рокэ Алва радуется, глядя на искрящийся снег.



Глава 42. Оруженосец, Оскар Феншо/Ричард Окделл, missing scene, general, PG

Название: Оруженосец
Пейринг: Оскар Феншо/Ричард Окделл
Жанр: missing scene, general
Рейтинг: PG



После выступления Дик много раз порывался продолжить начатый в Тронко разговор про Раканов и Олларов, но все не выпадало случая. Впрочем, если уж быть до конца честным, не выпадало, скорее, не случая, а достаточного количества смелости.

По должности Дику полагалось находиться при особе Первого маршала, но тот разогнал всех порученцев, а оруженосца хоть и не гнал прямо, но всем своим видом показывал, что в присутствии оного оруженосца не нуждается. «Видимо, показывал очень выразительно, раз даже ты догадался», — пошутил по этому поводу Оскар, заставив Дика обидеться. На целых два часа — дольше на Оскара сердиться не получалось.

Дик случайно услышал, как кто-то из адуанов назвал его «порученцем генерала Феншо», но так и не понял, следовало оскорбиться — или все-таки нет. Все иные чувства заглушило удивление — ведь Оскар был не начальником, а другом.

В тот самый вечер, будто доказывая себе эту мысль, Дик слишком много выпил в компании Оскара — и в результате наговорил много лишнего. Расплывчатое это определение — «лишнее», — несмотря на свою неопределенность, как нельзя лучше соответствовало ситуации, по крайней мере, с точки зрения Дика. Он не сомневался в том, что Оскару можно верить, что тот не проболтается о чем не следует, — но болтать было, в общем-то, не о чем: Дик говорил не о политике. Детские воспоминание и казавшиеся не менее детскими сомнения; забавные случаи, после смерти отца ставшие по-нелепому дорогими; волнующие строки, насмешки над которыми почему-то били больнее, чем иные колкие фразы — все то, чем давно уже (а может что и никогда) было не с кем поделиться, и что Оскару, разумеется, не могло быть интересно. Тот, правда, промолчал, и вечером, и на следующее утро — только, взглянув на зеленоватую физиономию вчерашнего собутыльника, улыбнулся понимающе и коснулся волос на макушке, так аккуратно, будто боялся повредить явно больную голову.

И все это, вероятно, говорило о том, что Дик в своем определении был прав.

Но упрекнуть адуанов в абсолютной глупости тоже не получалось, ведь Оскар много говорил с ним о военной теории. Дик, как и обещал Эйвону и эру Августу, прилежно занимался в Лаик, да и в доме Алвы проводил много времени в библиотеке, но такими разносторонними, а главное, проверенными опытом знаниями похвастаться не мог.

Решить «задачку» удалось только через две недели, когда Дик поймал себя на том, что гадает, как бы Оскар отреагировал на приказ Дорака в день святого Фабиана. И немедленно выпалил вслух — он уже привык к тому, что с Оскаром можно не хватать себя за язык:

— Я бы предпочел быть твоим оруженосцем.

— Мне, конечно, очень лестно, — улыбнулся тот, накрывая своей рукой руку Дика, словно смягчая смысл высказывания. — Но ты не прав. У Алвы есть чему поучиться. Да ты и сам это понимаешь.

— Наверное. Но он…

— Высокомерный мерзавец, — закончил Оскар и шутливо толкнул Дика в плечо.

Тот вздрогнул: все-таки выражение было чрезмерно сильным.

— Нет… То есть, да, наверное, но… — Дик запустил пальцы в волосы, пытаясь поймать ускользающую мысль.

— Алве не следовало брать оруженосца, — пробормотал Оскар будто себе под нос. — Но, знаешь, — он повернулся к Дику и дернулся, будто собирался снова к нему прикоснуться, но в последний момент передумал, — это ведь тоже — урок. Однажды ты сам окажешься в том же положении. И тогда — помни, что эр для оруженосца много больше, чем просто вышестоящий офицер для подчиненного.

— Почему? — с неожиданным придыханием спросил Дик.

— Потому что вы… — Оскар поморщился, словно от боли, и поправился: — Они — я имею в виду, эр и оруженосец, — связаны намного теснее. У эра больше власти. А властью надо распоряжаться аккуратно.

Оскар помолчал несколько секунд, а потом вдруг вскочил и зашагал по палатке, сцепив руки за спиной, словно боялся, что они выйдут из повиновения. Почему? Дик не знал ответа на этот вопрос.

— Я, к счастью, понял это вовремя, — наконец продолжил Оскар ровным, почти безжизненным тоном. — Но все равно чуть не опоздал. Я не хочу, чтобы ты повторил мои ошибки. А ты можешь. Мы ведь похожи. — Он улыбнулся, будто вспомнил что-то, и подошел к Дику почти вплотную.

Обычно такая короткая дистанция Дика нервировала, но сейчас вместо раздражения он чувствовал только какую-то светло-печальную радость — сродни той, что окрашивала теперь воспоминания об отце.

— Власть развращает. По крайней мере, так говорят, но я в это не верю.

— Напрасно, — усмехнулся Оскар. — И уж, во всяком случае, в этом вопросе лучше быть осторожнее. Пусть даже в виде исключения. Можешь считать меня трусом.

— Никогда! — воскликнул Дик с удивившей его самого горячностью. И, опустив глаза, добавил: — И, знаешь, именно потому, что ты так думаешь, мне и жаль, что я не твой оруженосец.

Оскар, как уже бывало почти каждый день, знакомо взъерошил волосы у него на макушке, — и вдруг резко отдернул руку, словно ожегшись, и коротко выдохнул сквозь стиснутые зубы.

— А мне — нет, — почти простонал он. И на грани уловимого прошептал: — Я был бы для тебя отвратительным эром.



Глава 43. Обручальный браслет, Ангелика Придд/Вальтер Придд, missing scene, romance/drama, PG

Название: Обручальный браслет
Пейринг: Ангелика Придд/Вальтер Придд
Жанр: missing scene, romance/drama
Рейтинг: PG
Примечание: Написано на Фикатон Зимнего Излома 2017.



Морисское литье воздушное, легкое. Невесомые ажурные цепочки словно бы откликаются на малейшее дуновение ветра; звенят, будто смеются; почти нежно обнимают запястье или шею; легко впитывают и тепло тела, и зной солнца, и холод снегов. Замки на морисских украшениях остаются тугими годами, как бы торопливо и небрежно их ни расстегивали временами нетерпеливые пальчики, но вся эта металлическая паутина кажется набором разрозненных элементов, вроде детских крепостей, с которыми играют маленькие мальчики.

Обручальный браслет герцогини Придд ковали северные мастера. Строгий, сдержанный и элегантный, он выглядел тяжелее, чем был на самом деле, и не притягивал взгляд игривыми переливами. Найти на нем застежку — по крайней мере, глазами — порой было сложно даже хозяйке: линии вплавлялись одна в другую, сменяли друг друга так плавно и незаметно, будто бесконечное кольцо, о котором твердят философы, спустилось на землю и оделось в драгоценный металл. Сам замок давно разболтался, хотя Ангелика снимала это украшение даже реже, чем следовало бы. Не то чтобы ему грозило расстегнуться без ведома хозяйки, но при желании снять браслет можно было бы и с завязанными руками.

Возможно.

Ангелика не испытывала желания проверить эту теорию.

У придворных дам опальной королев вошло в привычку незаметно теребить украшения, чаще всего именно обручальные браслеты: одного взгляда Катарины хватало, чтобы заставить ту или иную девицу убрать руку от шеи или ушей — и не заставлять окружающих опасаться, что она случайно задушит себя или оторвет кусок собственной плоти. Правда, Ангелика полагала, что это все равно маловероятно: придворные дамы и фрейлины предпочитали морисское литье.

На днях Дженифер случайно порвала цепочку, скрепляющую ее обручальный браслет. Возможно, это действительно было дурное предзнаменование, как причитала Розалин, но Ангелике все равно пришлось спрятать улыбку: тугой замок не гарантирует сохранность, особенно когда речь идет о нервничающих и напуганных женщинах. Разорвать металлические кружева одним движением было бы сложно даже мужчине, но время, и боль, и страх истачивают и более прочные нити.

Ее мысли прервало легкое покашливание. Ангелика догадывалась, что «неуклюжий» слуга не случайно опрокинул поднос со сладостями на двух манриковских крыс, которые сейчас в спешке приводили себя в порядок в уборной, а потому прислушивалась довольно внимательно — но все равно не уловила ни шагов, ни скрипа двери.

Как всегда.

— Вальтер!

Тот улыбнулся краешками губ, и это лучше всего демонстрировало: он уверен, что они действительно остались наедине — по крайней мере, на какое-то время.

Ангелика знала, зачем он пришел. Вальтер не был военным, но она не раз слышала от зятя-марагонца, что «мужчины спокойнее, когда их женщины в безопасности». Очень хотелось ответить, что женщины тоже спокойнее, когда их мужчины в безопасности, только это неугомонных марагонцев и бергеров почему-то не останавливает. Да, наверное, и не должно. Но это была определенно не та мысль, что следовало вкладывать в голову виконта Альт-Вельдера: слишком велико было бы искушение неправильно понять поведение своей жены.

— Я уеду, если уедете вы.

Вальтер тоже знал, что она скажет именно это.

Осторожное, почти боязливое прикосновение холеной, все еще гладкой руки обжигало — почти как в юности. Кружилась голова, — и глаза, что не отрывались от ее лица, все сильнее заволакивал знакомый пьяный туман. Металл обручального браслета на грани уловимого холодил видимо все-таки разгоряченную кожу — тоже знакомое ощущение. Вальтер что-то говорил, продолжал приводить какие-то аргументы, но Ангелика его почти не слышала — впрочем, он вряд ли слышал себя сам. Да и зачем? Все давно уже сказано: простая церковь, простая церемония — граф Гогенлоэ не на шутку испугался, что дочь и в самом деле сбежит с неподходящим женихом, покрыв позором всю семью, и потому неприлично торопил бракосочетание, против которого еще недавно так резко возражал. Впрочем, боялся он не без причины.

— Я не могу уехать без вас.

Ангелика никогда не находила новеллы про влюбленных, что «жили долго и счастливо и умерли в один день» «романтичными». Видимо, потому что читать начала очень рано и на месте героев поначалу видела не себя и свою неведомую «судьбу», а своих родителей. Вероятность потерять их обоих одновременно казалась страшной, почти отвратительной. Но любовь не всегда красива, из всех страстей она — самая эгоистичная. Возможно, сейчас они с Вальтером соревновались именно в эгоизме. Возможно, даже не в первый раз.

А возможно — их тоже ковали северные мастера.

Вальтер вдруг напрягся и чуть повернул голову: видимо, услышал у дверей подозрительный шорох. Ангелика машинально схватилась за браслет: за замок, что можно расстегнуть легким движением пальцев, но лишь по свободной воле его хозяйки; за цепочки у основания, элегантные и простые, что не темнели и не истончались с течением времени и с раскатами грома; за непрерывность вплавленных друг в друга сдержанных линий.

— Валентин… — одними губами прошептала Ангелика. Не то чтобы она считала партию безнадежно проигранной, но супрем всегда готов к худшему. Слово «поймет» у нее не получилось произнести даже беззвучно — возможно, потому что ей не хотелось вкладывать в него вопросительные интонации.

Вальтер улыбнулся, чуть более сдержанно — Леворукий побери любопытствующего за дверью! — отступил на шаг, покачал головой, словно сетуя на упрямство и неразумность супруги, и, не в такт этому жесту, ответил — точно так же, одними губами:

— Если однажды ему так же повезет.


"Сказки, рассказанные перед сном профессором Зельеварения Северусом Снейпом"