Данный материал может содержать сцены насилия, описание однополых связей и других НЕДЕТСКИХ отношений.
Я предупрежден(-а) и осознаю, что делаю, читая нижеизложенный текст/просматривая видео.

Далёкий путь до Лугов

Автор: Sanya
Бета:нет
Рейтинг:NC-17
Пейринг:НМП
Жанр:Angst, Darkfic, Drama
Отказ:В тексте использованы герои и реалии, принадлежащие В.П. Крапивину (произведение "Гуси-гуси, га-га-га"). Автор текста приносит свои глубокие извинения за то, как их использовал. И, разумеется, не просит ничего, кроме прощения.
Вызов:Фандомная Битва 2013
Аннотация:В благополучном мире всеобщей стабильности место нашлось не всем, а только тем, чьё запястье излучает правильный индекс. Луга — это сказка. Это свобода, которую придумали себе «безынды», запястье которых молчит. И путь в эту сказку может оказаться далеко не сказочным.
Комментарии:Предупреждение: людям со слабыми нервами лучше не читать, честное слово. Смерть персонажа, и не одна.

Текст написан на ФБ-2013, команда fandom Krapivin 2013
Каталог:Полуориджиналы
Предупреждения:слэш, насилие/жестокость, суицид, смерть персонажа
Статус:Закончен
Выложен:2013-11-11 10:18:03


Гуси-гуси, га-га-га!
Берегитеся врага!
До лугов далекий путь,
Не садитесь отдохнуть…
В.П. Крапивин, "Гуси-гуси, га-га-га"
  просмотреть/оставить комментарии


Глава 1.

Кто бы ни назвал его Адамом, он сделал это не подумав.
Во-первых, из-за этого дети частенько дразнили его «Дамой», потому что если бесконечно повторять «Адам», то звуки сливаются, и уже невозможно разобрать, что именно говорят: «Адам» или «дама».
А, во-вторых, Адам видел своего тёзку в храме, изображённым на фресках — белокурый мужчина, сходный по красоте с окружавшими его ангелами, стыдливо прикрывал причинное место фиговым листком, а глаза его цвета небесной лазури были чисты и невинны. И он никогда не смотрел прямо — только чуть в сторону и иногда вверх — на сияние, нисходящее на него с небес. То есть понятно, конечно — на кого же ещё должно было литься это самое сияние, как не на первого сотворённого человека?
Нынешний Адам, разумеется, первым не был, как и стройным белокурым красавцем, и никаких сияний на него никогда не лилось. А кто его сотворил на этом свете, вообще оставалось непонятно. Всё, что он смутно помнил — это покряхтывающая в тёмном углу старого покосившегося домика полуслепая бабка Марта, от которой он, провинившись, частенько прятался под столом, а она ругалась на него на чём свет стоит и норовила перетянуть попавшей под руку бельевой верёвкой. И сказанные однажды бабкой слова: «Преставилась твоя мамашка. Сбежала в лучший мир, а я вот тут с тобой мучаюсь…».
Но, наверное, не только мучилась. Потому что когда за Адамом пришли, бабка Марта кинулась на его защиту. Сначала просила, потом кричала, грозила карами небесными, тыкая пальцем в угол, где перед святым ликом горела одинокая лампадка, а потом замахнулась клюкой на одного из уланов. То, что это уланы, Адам узнал много позже, а тогда просто рвался из рук человека в чёрном, пинался и вопил, обливаясь слезами, пытался даже укусить. Но кожаные краги оказались не по силам мелким молочным зубам, а улан скрутил его и понёс прочь. Последнее, что видел Адам — как другой, которого бабка Марта пыталась ударить своей палкой, мощным ударом свалил старуху с ног и несколько раз пнул сапогом, цедя сквозь зубы: «Развелось разной швали…».
Больше они с бабкой Мартой никогда не виделись.

Его тогда привезли в первую в его жизни школу, кажется, в Гиссе, где местные дети быстро окрестили его «Дамой» и «Дамчиком» и безжалостно дразнили за плаксивость. Адам действительно в то время много плакал — страшно хотелось домой, в полуразвалившуюся каморку, под тёплый бок к старой Марте. Особенно тяжко приходилось ночами, когда все укладывались по постелям, в комнате наступала тишина, ночники окрашивали мальчишечью спальню неприятным зеленоватым светом, всё вокруг становилось чужим, незнакомым, пахло не лампадным маслом, а какой-то кислятиной, и наваливалась тоска…
Потом прошло.
Но «Дамой» и «Дамчиком» он остался навсегда.
Даже странно: Адама, как и прочих ребят, несколько раз переводили из одной школы в другую, для чего даже перевозили из города в город, однако прозвище тащилось за ним как приклеенное. Хотя, казалось бы, в Адаме не было ничего особенно девчачьего: те же ободранные, как и у всех, коленки, та же короткая стрижка на тёмной голове, те же застиранные рубашки и шорты. Да и порядки в школах были разные: где-то воспитатели относились к нему и прочим совершенно равнодушно, где-то бесконечно кричали и лупили при малейшей провинности, а где-то при случае могли даже похвалить и поощрить за успехи в учёбе. Соответственно, и ребячьи компании складывались разные, однако «Дамчика» почему-то не жаловали ни в одной. Несмотря на то, что все тут были в одинаковом положении.

Адам уже знал, чем провинился перед Федерацией. Вернее, все они, собранные в школах, провинились. Тем, что у них не оказалось индекса. Каким-то образом всем им в младенчестве не ввели в левое запястье раствор стимулятора, вступавший в контакт с организмом и вызывающий постоянное индивидуальное биоизлучение. Или ввели, да стимулятор почему-то не сработал. Но, в любом случае, в результате они оказались за пределами Всеобщего административного контроля и Управления по наблюдению за лояльностью, и Административный кибернетический центр — мозг всего государства, хранитель стабильности и общего благополучия — поэтому, к сожалению, никак не мог это самое благополучие им обеспечить. Поскольку без индексов ему не было видно, кого именно надо наделять благами. Пришлось за дело взяться людям. Да только у них это самое наделение благами «безынд» выходило как-то… не очень хорошо. Во всяком случае, Адаму так казалось, когда он во время прогулки или переезда из города в город под уланской охраной видел на улицах других, правильных детей. Пусть некоторые из них дразнились и бросали камни, некоторые испуганно шарахались в сторону, точно могли заразиться от «приютских», некоторые провожали серьёзными или болезненно-заинтересованными взглядами, а некоторые просто вприпрыжку равнодушно проносились мимо — тем не менее было у них что-то, что отсутствовало у безындексных. Адам далеко не сразу сформулировал это для себя как «свободу». У всех тех, чьи запястья излучали некий сигнал, складывающийся на уловителях в несколько цифр, одетых опрятно и не очень, у лохматых и причёсанных, у двоечников и отличников, послушных и задиристых, эта свобода была. А у них, чей организм отказывался посылать в пространство сигнал, свободы не было.
Не исключено, что именно поэтому в школах-приютах чаще всего царили не то армейские, не то тюремные порядки. Им часто разрешали смотреть патриотические фильмы — про армию, и столь же часто показывали передачи про заключённых, так что Адаму было, с чем сравнивать.
В любой школе воспитанники формировались вокруг лидера, который находился среди старших мальчиков и обычно опирался на силу и авторитет воспитателей, далее шли приближённые и подпевалы, а в самом низу болтались такие, как Адам — которые «не пришей кобыле хвост». Как говорится, ни украсть, ни покараулить. Причём это не зависело от возраста: Адам становился старше, а его положение не менялось. Он не мог понять, почему каждые год-два по весне безындексных тасуют, как колоду карт, перевозя из одного места в другое. Но каждый раз мысленно клялся себе, что в новой школе его дела пойдут по-другому. Однако все намерения так и оставались намерениями, а «Дамчик» по-прежнему оказывался никому неинтересным и ненужным, а при случае его быстро выставляли козлом отпущения. То, что в категории «не свой» обычно обретался не он один, ничуточки не утешало. Потому что даже с себе подобными отношения у Адама не складывались.
Только однажды, когда он попал в большую школу в Суме, там всё получилось не так, как в других местах.

Да, там тоже был лидер — шестнадцатилетний парень по имени Якуб, широкий в плечах, чей кулак равнялся, наверное, трём кулакам Адама. И своя свита у него была тоже. Но поскольку безынд там собралось неожиданно много — что-то под сотню, наверное, хотя Адам никогда специально не считал, — Якуб ограничивался тем, что контролировал свою компанию, предоставляя другим жить как захотят — по крайней мере, до тех пор, пока это не мешало благополучию самого Якуба и не нарушало школьные порядки. Да, если внезапно Якубу или его ближайшему другу Арку хотелось пить и кто-то из них ловил тебя за плечо, приказывая принести воды — ты, конечно, мчался как оголтелый в столовую и послушно со всей возможной скоростью тащил оттуда стакан воды, стараясь не расплескать содержимое, после чего вместо благодарности получал щелбан за нерасторопность и за то, что не расплескать всё-таки не удалось, — однако в остальное время на тебя никто особо не обращал внимания. И ты мог дружить с кем хочешь и вести себя, как вздумается — в рамках дозволенного правилами, разумеется — как гласными, так и не очень.
И именно здесь Адам познакомился с Антоном.
Их привезли в Суму почти одновременно, и оба они сначала жались по углам как дикие зверьки, пытаясь вникнуть в существующие здесь порядки. Может быть, это их и сблизило. Или что-то ещё. Ведь совершенно непонятно, как возникает между людьми симпатия. По крайней мере, Адаму этого так и не удалось понять.
Вроде бы, был Антон как все другие мальчишки — в школьных чёрных штанах и голубой рубашке с синим жилетом, тонкий, бледный, разве что глаза из-под тёмной чёлки смотрели как-то особенно сумрачно. Хотя им всем особенно нечему было радоваться. И вот взгляд этих самых сумрачных глаз Адам ловил на себе особенно часто, хотя Антон и не пытался с ним заговорить. Пока в столовой они не оказались рядом за одним столом. Привычная каша и жидкий кофе — ничего такого, что могло бы вызвать повышенный аппетит. Поэтому когда принесли булочки, Адам лишь безразлично отщипнул от неё кусочек, не собираясь доедать.
— А можно мне? — нерешительно спросил Антон. — Ты ведь не будешь, да?
— Ешь, — равнодушно предложил Адам, подвигая булочку к нему.
Наверное, из благодарности Антон потом целый день держался рядом. Смущённо объяснил, что страшно проголодался, пока его везли сюда из школы в Бирме.
— И как там, в Бирме? — поинтересовался Адам.
— Да так же, — вздохнул Антон. — Везде примерно одинаково.

Это могло бы ничем не закончиться — подумаешь, перекинулись парой фраз, поделились обедом, — но сложилось иначе. В спальне, которых было несколько на этаж, на кровать Адама положил глаз один из таких же новичков, как и он сам, разве что приехавший несколькими часами позже и по виду — чуть старше. Зато бесцеремонности и наглости ему было не занимать: он сбросил с постели сундук Адама и водрузил на неё свой.
— Ша, ребятишки! — сказал, щурясь на входящих. — Тут буду спать я! Не люблю утреннее солнце.
Кровать, которую занял Адам, действительно стояла в самом углу, и лучи утреннего солнца не должны были сюда доставать. Впрочем, он-то выбрал её не из-за этого, а по привычке не бросаться в глаза.
— А спросить ты не мог? — напряжённо поинтересовался Адам.
Драться, конечно, не хотелось, но спустить такое на тормозах — значило откровенно подставиться под дальнейшие издевательства.
— У кого? Не у тебя ли? — откровенно осклабился новичок.
Был он на вид ужасно неприятен: злые зелёные глаза, русые волосы, весь какой-то остро-угловатый.
— У меня, — упрямо продолжил Адам. — Я уже занял эту кровать.
— Ничего, переместишься, не безногий.
— Нет, — вдруг неожиданно вступился на стороне Адама Антон. — Он останется здесь, поскольку занял место первым. Мы с ним специально рядом кровати выбрали, — он кивнул на свой сундук, действительно стоявший по соседству. — А ты ложись в тот угол — туда тоже солнце по утрам не достаёт.
Спорить сразу с двоими мальчишка не решился. Внимательно поглядел на них по очереди, точно запоминая, потом молча взял свой сундук и перетащил его на другую кровать.
Так Адам одновременно нашёл друга в лице Антона и недруга — в лице Бенджамина Шарка, предпочитавшего отзываться на прозвище Акула.
Бен быстро и как-то без особых усилий подмял под себя их спальню. Да, в ней собрали, в основном, мальчишек лет двенадцати-одиннадцати, но были двое и четырнадцатилетних, которые тоже спокойно подчинились тринадцатилетнему пацану, не обладавшему ни особой силой, ни особыми умениями, а только, кажется, зашкаливающей наглостью. Впрочем, на рожон Акула тоже не лез и в конфликт с Якубом и его прихвостнями не вступал — довольствовался ролью маленького царька своего спального королевства. Ну и с коллективом воспитателей, учителей и наставников налаживал дружеские отношения: подлизывался так откровенно, что даже тошно делалось. Однако это давало свои плоды, и те явно выделяли Бена из прочих воспитанников среднего звена.
Антон и Адам держались от него обособленно, и Акула к ним тоже особенно не приставал, разве что презрительно называл «шерочкой с машерочкой» да проходился по поводу того, что Дама нашла своего Батона. Правда, в отличие от «Дамы», кличка «Батон» к Антону как-то не прилипла.
И Адам уже начал думать, что на сей раз легко отделался и в этой школе его не ждёт ничего особенно неприятного. Тем более дружба с Антоном крепла с каждым днём. Они с удовольствием проводили время в компании друг друга, делились прочитанным, садились рядом и во время еды, и за ОМИПами, совместно справлялись с трудным заданием. Впрочем, больше в этом преуспевал Антон — Адаму как-то не очень давалась учёба.
К этому времени часть состава их спальни уже поменялась — двоих мальчишек отправили в другой город, а на смену приехал Вик — паренёк лет шестнадцати, молчаливый, угрюмый. Ему не хватило места в спальне для старших мальчиков, и его поместили к ним. Чему, собственно, никто особо не обрадовался. Неизвестно было, чем это в итоге обернётся. Но хорошего от старших никогда не ждали.

В тот день кто-то забил скважину замка двери в коридоре, ведущем в учебные комнаты. Причём забил настолько качественно, что в конце концов пришлось вызывать слесаря и выбивать замок. Из-за этого занятия в классах на час перенесли, а после них устроили форменное доследование: кто и каким образом это сделал. Наставники групп по очереди отправлялись в директорский кабинет, а потом туда по одному начинали вызвать самых отъявленных озорников.
Адама эти разборки не волновали нисколько: они с Антоном всё время прогулки после завтрака просидели в углу двора за кустами бузины, пытаясь собрать из прутиков, дощечек, клея и бумаги модель космического корабля, и почти не слышали, что происходит в мире.
Модель, конечно, намечалась стилизованная, не настоящая — на настоящую у них не хватило бы ни материала, ни знаний. Просто Антон в своё время в бирмской библиотеке чудом отыскал книгу про космические суперкрейсеры, и вчера пересказал её Адаму. Вот и решили они построить своего «Джеймса Кука» — неважно, что точных знаний, как он выглядит, у них не было — только эмоциональный рассказ Антона о картинке в книжке, — им просто хотелось создать что-то вроде символа. Стремление к звёздам, к мечтам, к новым мирам — притягательная современная сказка, которая уже никогда не станет действительностью. Ну а кроме того — совместная работы объединяла.
И вот уже третий день друзья ловили любую свободную минутку, чтобы заняться моделью. Потому Адам даже не дёрнулся, когда его неожиданно вызвали к директору — мало ли, что наставнику от него надо. Спокойно дошёл до кабинета, по пути прикидывая в уме, сможет ли мелкая монетка, завалявшаяся в кармане, стать внешним корабельным люком спокойно открыл дверь… и понял, что ничего хорошего его тут не ждёт.
На стульях в кругу сидели старший воспитатель школы, наставник их группы и улан из охраны.
Обычно уланов привлекали для судилищ над воспитанниками только в случаях, если приговор грозил физической расправой. В Суме, как и во многих других школах, практиковалась порка, но этим никогда не занимались сами воспитатели — всегда привлекали кого-нибудь из уланского корпуса. Считалось, что солдаты менее подвержены жалости. Хотя Адам мог бы поспорить — старший воспитатель, Гораций Кайт, никогда не выказывал признаков жалости, всегда с удовольствием назначал наказания, да и частенько присутствовал на самой порке воспитанников.
Тем не менее, обычай оставался. Разумеется, хлопнуть линейкой по рукам за плохо убранную постель или за невыученный урок мог и дежурный воспитатель, наставник или учитель, но за серьёзные проступки наказывали всегда уланы.
— Так-так, — с удовольствием протянул Кайт, — а вот и долгожданный Адам Ланза. Проходите, Адам, мы вас с нетерпением ждём.
— Я ничего не сделал, — на всякий случай ещё от дверей сказал Адам, робко вступая в учительскую.
— Все вы никогда ничего не делаете, — хмыкнул Кайт. — А безобразия всегда случаются сами собой.
— Я был лучшего мнения о тебе, Адам, — печально поведал наставник, Миднайд Хольт — худой как жердь, с тонкими узловатыми пальцами. — Мне казалось, ты не из тех, кто злостно нарушает школьные правила.
— Я и не… — беспомощно заблеял Адам, — …я не… ничего не нарушал!
Его не секли уже года два — в последней школе он вёл себя тише воды ниже травы, к тому же за мелкие прегрешения там бить не любили, а крупных промахов и бунтовских выходок за ним не водилось.
— Ай-яй-яй, как нехорошо врать! — радостно осклабился Кайт, складывая пухлые пальцы на внушительном животе. — Ваши товарищи всё видели. И не смогли утаить от нас правду, поскольку, очевидно, более сознательны, чем вы, Адам.
— Что видели? — обмирая, одними губами прошептал Адам.
Но его, видимо, услышали.
— Как ты забивал замочную скважину у двери в коридоре, — подсказал Хольт. — А я-то ещё удивился, куда ты пропал с утренней прогулки…
— Я не пропадал! — отчаянно забормотал Адам. — Я был! Во дворе! Никуда не уходил! Можете спросить Антона! Мы с ним..!
— То есть ты безобразничал не один? — немедленно оживился Кайт, разобрав часть сказанного. — И кто же был вместе с тобой?.. Это хорошо, что ты решил во всём чистосердечно признаться. Признание снимет груз с твоей души. Но наказания не отменит! Итак, кто был вместе с тобой?
— Господин старший воспитатель, господин наставник! — взмолился Адам. — Я всю прогулку был во дворе! Никуда не отлучался! Я не знаю, кто испортил замок. И сам его тоже не трогал!
— Рассказывай, — насмешливо согласился Кайт. — Мы в курсе, как вы умеете плакаться и врать.
— Отпираться бесполезно, Адам, — сухо вставил Хольт. — Тебя видели и донесли.
— Я ничего не делал! — отчаянно завопил Адам, уже понимая, что это вряд ли поможет — его не слышали и не желали слышать.
— Хватит болтовни, — вмешался до сих пор молчавший улан — крупный жилистый мужчина в форме. — У меня не так много времени.
— Так с кем, ты говоришь, вы провернули своё чёрное дельце? — поинтересовался Кайт.
— Мы ничего не проворачивали. Мы играли во дворе. Как все. С…
И тут до Адама дошло: они же не просто так спрашивают. Если он назовёт имя, то ни за что накажут ещё и Антона. Поэтому он резко захлопнул рот и уставился в пол. Его, очевидно, высекут по-любому, так надо хотя бы уберечь от порки Антона. Адам помнил, как это больно и унизительно — когда с тебя снимают штаны, заставляют лечь на лавку, и тонкий прут, просвистев, остро и хлёстко раз за разом впивается в ягодицы.
Его пороли раз пять или шесть. И каждый раз Адам обещал себе, что не заплачет. Но каждый раз плакал, потому что боль, особенно когда новые удары начинали ложиться на свежие раны от предыдущих, невозможно было терпеть. По крайней мере, у него никогда не получалось.
— Ну-ну, — подбодрил Кайт. — Мы хотим услышать имя твоего подельника. Такой проступок не может остаться безнаказанным. Если вы в двенадцать лет срываете занятия — что с вами будет дальше? Кем вы вырастете? Уголовниками? Грабителями? Насильниками? Какое будущее вас ждёт?!
Адам стискивал зубы и молчал, ни на кого не глядя.
— В таком случае, ты один получишь за двоих! — наконец разозлился Кайт. — Сержант, отвесьте ему двадцать шесть горячих. И не жалеть!
Двадцать шесть! Адам замер, как мышь, попавшая под метлу. Поднял полные ужаса глаза на своих воспитателей. Двадцать шесть! Раньше ему никогда не назначали больше десяти, и то он под конец уже подпрыгивал на скамье и выл от боли, умоляя его простить.
— Скажи имя подельника — и вы поделите наказание поровну, — предложил Кейт, с сытой уверенностью глядя на него.
Адам едва было не сдался. Двадцать шесть розог пугали его до нервной дрожи.
Но внезапно вспомнился Антон — как он рассказывал о суперкрейсерах, о чьём строительстве и полётах прочитал книгу. Как горели его обычно невесёлые глаза, как взволнованно жестикулировали тонкие «музыкальные» руки, как забавно взлетала тёмная чёлка, когда он, увлёкшись, встряхивал головой. И как он сумрачно встал рядом с Адамом, когда Акула в первый день попытался его прогнать:
— Он останется здесь. Мы с ним специально рядом кровати выбрали.
Это было едва ли не первое «мы», которое Адам слышал в своей жизни. И он не мог его предать.

Когда улан тащил его к экзекуторской, Адам не сопротивлялся. Отказали и ноги, и руки, и он безвольной куклой болтался в руках дюжего молодчика.
— Ади! — отчаянно закричал Антон, выскакивая откуда-то и бросаясь им навстречу. — Что такое, куда тебя, Ади?
— Ему назначено наказание, — процедил улан, не останавливаясь. — Иди-ка ты, парень, куда шёл, пока и тебе не попало.
— Наказание? За что? — удивился Антон, и не думая отставать.
Тут Адам не выдержал и всхлипнул вслух:
— Они считают, это я испортил замок на дверях в учебное крыло. Кто-то донёс…
— Что? Да как бы ты мог? Мы же с тобой всю прогулку во дворе были, а потом со всеми вместе пошли в классы! А там уже замок не открывался! Господин Хольт как раз возился с замком, когда мы подошли!
— Они не верят, — снова всхлипнул Адам. — Им всё равно.
— Да как это всё равно! — возмутился Антон. — Не может быть, чтобы…!
— Отставить разговоры, — рявкнул улан. — А ну пошёл отсюда, мелкий, не мешай выполнять распоряжение!
Антон отстал, и Адам не мог его за это осуждать — только крепко зажмурился, чтобы слёзы не вытекли раньше времени, ещё до начала порки.

Сержант разложил его на ярко-жёлтой скамье, отполированной многочисленными мальчишечьими телами. Привязал ноги и руки к ножкам, чтобы не дёргался. Стащил штаны и трусы, обнажая ягодицы, поднял повыше рубашку, подготавливая себе поле для деятельности. Адам чувствовал, как задница покрывается мурашками. Не от прохлады, царившей в комнате, а от обмирающего страха, свернувшегося колючим холодом в сердце.
Улан ещё потоптался по комнате — Адам слышал, как он проверяет замоченные в бочках розги, выбирает себе по руке, на пробу со свистом рассекая воздух. И поджимался, сжимался в комочек — мысленно, раз физически это оказалось недоступно. И каждой клеточкой тела ждал: вот-вот, вот сейчас…
Однако первый удар всё-таки оказался неожиданностью, обжёг резкой болью, заставив вскрикнуть и закусить губу.
— Раз! — с удовольствием сказал улан.
В тот же момент дверь экзекуторской приоткрылась, и внутрь с неприятной улыбкой на губах просочился Кайт, сел на мягкое кресло в поле зрения пытающегося отвернуться от него Адама.
— Два!
Удары ложились один за другим, неторопливо, с оттяжкой, заставляя забыть о том, насколько стыдно лежать с обнажённым задом на глазах у двух взрослых мужчин и вопить от обжигающей боли. Адам уже не понимал, как выдержит двадцать шесть ударов, если всего восьмой казался невыносимым, если вся задница, по ощущениям, стала куском голого мяса, с которого напрочь содрали кожу, если металлические ножки скамьи под беспомощными пальцами сделались горячими как от огня и, сжимаемые изо всех сил, кажется, плавились и гнулись.
— Девять!.. Десять!
Адам почувствовал, как по прижатым к доске бедрам разливается тепло, и со скамейки закапало на пол.
— Обоссался парень, — констатировал улан, задерживая очередной удар. — Может, пока хватит, господин Кайт? Остальное попозже? Если ссыт под себя — первый признак, что мальчишка на пределе.
— Ему назначено двадцать шесть ударов, — напомнил Кайт. — И он получит их все. Если, конечно, не признается, кто был вместе с ним. А-а? — Кайт поднялся с кресла, подошёл, ухватил за волосы, разворачивая к себе голову Адама. — Ну как, может, теперь заговоришь? Решай сам — сколько тебе осталось: три удара или шестнадцать.
Адам плохо его видел — сквозь слипающиеся от слёз ресницы, сквозь резь в глазах, сквозь боль в нижней части тела и в прокушенной губе. И с трудом слышал сквозь звон в ушах. Но пока Кайт говорил, звон постепенно рассеивался, тело, благодарное за возможность передохнуть, расслабилось, и до Адама добрались обрывки фраз.
— С кем ты пытался сорвать занятия? Кто в сговоре с тобой? — настойчиво повторил Кайт.
— Я не виноват, — прошептал Адам запёкшимися губами. Почему-то невыносимо хотелось пить. — Я ничего не делал.
— Продолжайте, сержант, — кивнул Кайт и, брезгливо отряхнув руку, вернулся на своё место в кресле.
Улан поднял руку, розга злорадно пропела в воздухе, набирая высоту.
— Нет! — раздался с порога звонкий голос. — Не трогайте его!
Кайт изумлённо обернулся к дверям, улан, видимо, тоже, потому что розга захлебнулась своей песней, а напрягшийся в ожидании очередного удара Адам облегчённо ткнулся лицом в деревянную скамью: «Ещё не сейчас! Ещё есть немножко времени!». Он не сомневался, что следующие шестнадцать ударов не переживёт.
— Его не за что бить! Мы всю прогулку были с Адамом вместе, во дворе.
Услышав это, Адам вскинул голову. Надо же, вплоть до этих слов он не узнал голос Антона.
— Уйди! — прохрипел он. — Уходи, пожалуйста.
Но тот и не думал уходить — прямо перед лицом Адама появились его тонкие ноги в чёрных школьных брюках, загораживая от Кайта.
— Мы были с ним вместе, — упрямо повторил Антон. — И он никуда не отлучался.
— Ага! — обрадовался Кайт. — Значит, сообщник объявился сам? Что ж, похвально, похвально, молодой человек. А сейчас отойдите, сначала мы закончим с Адамом, а потом займёмся вами.
— Я не сообщник. Мы не делали ничего плохого.
— Во-первых, наставник Хольт не видел вас во дворе. Во-вторых, есть свидетель, который, напротив, видел Ланзу — в коридоре, — терпеливо объяснил Кайт. — Поэтому ваше враньё не пройдёт. Все получат по заслугам. Умели набезобразничать — умейте отвечать!
— У меня тоже есть свидетель! — Антон ни на сантиметр не сдвинулся с места.
— Свидетель чего? — не понял Кайт.
— Того, что мы с Адамом никак не могли быть возле учебного крыла во время прогулки… Вик, зайди, пожалуйста.
Дверь экзекуторской скрипнула, открываясь.
— Здравствуйте, господин Кайт. Здравствуйте, господин сержант.
— Вик… Вик Троссельман, кажется? — удивился Кайт. — А вы-то как умудрились оказаться замешаны в эту отвратительную историю? Вы же только вчера приехали в нашу школу!
— Совершенно верно, господин Кайт, — голос у Вика уже почти не ломался, а ещё он слегка картавил. — Я приехал вчера, и ни во что не замешан. Просто Антон спросил, кто может подтвердить, что сегодня на прогулке ни он, ни Адам не отлучались со двора. А я могу. Я читал книгу в беседке, а они мастерили что-то в самом углу, за кустами бузины. И я их постоянно видел. Так что вы наказываете парня незаконно, и у меня есть полное право написать в Комитет по надзору за безындексными детьми.

Было много шума. В экзекуторскую собрался практически весь воспитательский состав, но в основном предпочитали не вмешиваться — молчали и слушали. Кайт уверял в надёжности своего информатора, Вик возражал, что он такой же свидетель, как и тот, кто донёс. Потом Кайт не выдержал и призвал на общий суд Акулу. Тот пришёл, увидел толпу в экзекуторской, привязанного избитого Адама, лужу под скамьёй, от которой уже пошёл явственный запашок по помещению, лениво развалившегося в кресле улана, поигрывающего измочаленной розгой, разъярённого Кайта, очень спокойного Вика, напряжённо переводящего взгляд с одного на другого Антона — и неожиданно очень правдоподобно разрыдался.
Дальше Адам не запомнил — его наконец-то отвязали, и Антон потащил его сначала в душ, а потом в лазарет, где школьный доктор равнодушно смазал его посечённый зад. А затем ему разрешили наконец-то пойти в спальню, где он ничком упал на кровать, и его начало трясти, как в ознобе.
Ни на обед, ни на ужин он не ходил, и к нему никто не приставал — даже Хольт. Видимо, решил, что сейчас лучше всего оставить Адама в покое.

Адам тогда так и не понял — высекли ли в результате Бена Шарка или нет. Потому что на следующий день тот передвигался как ни в чём не бывало, в то время как Адам еле таскал ноги, с трудом сидел за обучающей машиной и наверняка насажал кучу ошибок в ответах на тесты. Но то, что Акула явно лишился расположения Кайта и остальных воспитателей, сомневаться не приходилось: теперь его дёргали наравне с остальными, так же проверяли тумбочку и личные вещи, допрашивали в случае каких-либо происшествий. Акула зыркал злым глазом в сторону Вика, но отмалчивался. По крайней мере, пока.

Адам подошёл к Вику на следующий же день, увидев, как Антон весело с ним болтает на прогулке — поблагодарить.
— Да не за что, — махнул рукой Вик. — Только ты зря так быстро сдался. Надо было протестовать.
Адам моментально насупился. Он ещё не отошёл от того, что теперь вся школа знает, как он обмочился во время порки. В лицо, правда, никто не смеялся, но шепотки и хихиканья за спиной слышались ему постоянно. Вот и тут почудился невольный укор.
— Я говорил, что не виноват. Они даже слушать не захотели, — выдавил Адам, глядя в пол.
— Этим их не проймёшь, — согласился Вик. — Зато отлично срабатывает угроза обратиться в Комитет по надзору. Если что — я научу вас, как выходить на их сайт с ОМИПа. Ну, чтобы в случае чего — не просто угрожать.
— Ой, — сказал Антон, — а потом ведь, наверное, разбирательство учинят: кто, как и зачем нажаловался…
— Лучше разбирательство с Комитетом, чем без него. Хоть эти зажравшиеся твари — наставники тоже попрыгают.
— Тише! — шикнул на него Антон. — Услышит кто, как ты их называешь — попадёт.
Вик упрямо мотнул головой, но промолчал.
— Так представители Комитета уедут, а мы останемся, — буркнул Адам в сторону.
— Мы тоже потом уедем, — не согласился Вик. — Ты разве не видишь, что нас постоянно перемещают по школам? Так что мы в Суме не навечно. Зато и здешние воспитатели в следующий раз попридержут коней и сначала разберутся, а потом уже будут назначать наказание. Они, между прочим, за каждого из нас от государства неплохой куш получают. Им невыгодно, чтобы воспитанники жаловались. Поскольку Комитет бдит, насколько эффективно используются средства, выделенные на наше содержание и воспитание. Чиновникам в Комитете тоже надо свои немаленькие зарплаты оправдывать, так что с удовольствием цепляются за каждый детский писк. Просто не все из ребят знают, кому и как можно высказать свои претензии. А нашим наставникам нет никакого резона об этом рассказывать.
— Нашим ребятам тоже не всем можно знать, — сумрачно проговорил Адам, кивнув в сторону выясняющего с кем-то отношения Акулу. — Некоторым только дай возможность кляузничать — немедленно начнут всю свою подлость выплёскивать, на других наговаривать.
— Это верно, — не мог не согласиться Антон. — И потом — на страничке же, наверное, машина жалобы принимает. Ей не всё равно, кто прав, кто виноват? Всем по миллионному шансу — и привет, гуляй дальше…
— Нам ни по миллионному, ни по тысячному не впаяешь, — улыбнулся Вик. — Мы несовершеннолетние. И безындексные. А на сайте не машина — там человек принимает жалобы, и пусть не в этот же день, но обязательно разбирательство начнётся. Я знаю, у нас так в Руте было. Тогда-то я и узнал, что существует Комитет по надзору, а у него — своя страничка в сети.


С тех пор Вик не раз и не два беседовал с ними, рассказывал интересные вещи. Он многое знал, точно его учил не такой же ОМИП, как и всех, и совершенно не стеснялся, что проводит много времени с мальчишками младше себя. Ему, казалось, не было никакого дела до того, что подумают другие, и он нисколько не рвался попасть в спальню старших парней, даже когда там освободилась койка. Его вполне устраивало его место возле окна. И иногда Адам, проснувшись до побудки, видел, как Вик лежит и задумчиво смотрит, как деревья за стеклом роняют первые жёлтые листья.
Наверное, Вик мог бы занять не последнее место в компании Якуба. По крайней мере, Адам видел, как несколько раз те испытывали его на прочность, пытаясь заставить подчиниться, однако безуспешно. Вроде бы, Вик не делал ничего особенного — просто молчал, гордо вскинув голову. Однако вскоре компания Якуба от него отстала.
— Я с ним… поговорил, — коротко ответил Вик, когда любопытный Антон задал ему вопрос. — С Якубом. Лично. И он понял, что мне это не надо.
— Что именно не надо? — не отставал Антон.
— Да вот это всё, — Вик махнул рукой. — Все эти игры в ведущие и ведомые. Мне неинтересно.
Больше они приставать не решились, опасаясь Вику надоесть. Потому что пока у них вполне сносно получилось с ним дружить. Адам даже не догадывался, что когда-нибудь ему выпадет такая удача: иметь сразу двух друзей.

Антон был обычным. Славным, организованным, всегда аккуратным, очень ответственным и дисциплинированным, к чему и Адама старался приучить, но обычным.
А вот Вик — нет. Была в нём какая-то загадка. И в том, как он себя вёл, и в том, о чём рассказывал. Больше о таком с Адамом никто никогда не говорил: ни о дальних пространствах и галактиках, ни о кристаллическом строении Вселенной, ни о возможности сокращать расстояния, находя точки пересечения этих самых пространств.
— Откуда ты всё это знаешь? — иногда изумлённо выдыхал Антон.
— Ниоткуда, — пожимал плечами Вик. — Просто знаю.
Адама же больше волновало другое. Откуда знает Вик — не так важно, к тому же если не хочет говорить — то и не скажет.
— А почему ты рассказываешь нам? — напрямик спросил он.
— Просто больше никому неинтересно, — снова пожал плечами Вик. — А вы тогда, в первый день, суперкрейсер построить хотели — я видел и понял.
К «Джеймсу Куку» они с Антоном больше не возвращались, словно боялись снова накликать беду. И через пару дней чья-то безжалостная нога растоптала почти готовую модель, оставив одни воспоминания и обломки.
— Это в Бирме книга была, которую я прочитал, — признался Антон. — Не знаю даже, как её не изъяли.
— Ну, всё не изымешь, — усмехнулся Вик. — К тому же никто же никаких исследований официально не запрещал, литературу не засекречивал. Просто перестали финансировать, направив статьи бюджета на более, с точки зрения правительства, необходимые обществу нужды. Так что даже безындам могут перепасть какие-то крохи информации… Кстати, мелюзга, научить вас обходить блокировку на ОМИПах? В сети много чего интересного нарыть можно.
И ведь действительно научил.
У Антона, правда, получалось лучше. У него всё получалось лучше, насколько ревниво успел заметить Адам: и усваивать нюансы, связанные с техникой, и понимать объяснения Вика. И Вик к нему тоже явно благоволил — частенько рассказывал что-то словно бы ему одному, как будто Адама и не было рядом.
И Адам потихоньку стал лазать по сети один. И невзначай заинтересовался темой послежизни. Оказывается, уже существовали люди, наладившие связь с потусторонним миром, который они называли Тонким, пытающиеся беседовать с душами умерших. И Адам подумал, что с удовольствием поговорил бы с мамой…
Своими открытиями и размышлениями Адам с Антоном почти не делился. Тому вполне хватало своих новооткрытых каналов информации и бесед с Виком. Даже сумрачность уходила из взгляда, когда он поднимал глаза на старшего парнишку. Как никогда не бывало, если он смотрел на Адама. Да, ему Антон тоже улыбался, но карие глаза при этом никогда не светились.
— А я знаете о чём думаю? — однажды всё же заговорил Адам, когда они не по-осеннему тёплым вечером втроём сидели в беседке во дворе. Малышня с визгами носилась поблизости, наставник Хольт и второй воспитатель, ответственный за младшую группу, неусыпно бдили в нескольких шагах, но услышать их разговоры за производимым шумом не могли. — Как там душам после смерти? В ином мире? Они нас видят оттуда? Узнают?
— О маме вспоминаешь? — тут же понял его Антон, которому Адам рассказывал о словах бабки Марты.
В груди отчего-то потеплело.
— И о ней тоже, — отозвался Адам.
— Ты хотя бы знаешь, что она умерла, — грустно вздохнул Антон. — А я про своих родителей — вообще ничего: кто я, откуда, почему меня не проиндексировали, как всех?
— Ну, почему я остался без индекса — я тоже не знаю, — возразил Адам. — Может, бабка Марта просто не посчитала нужным этим заниматься.
— А, может, не прижилось, — сказал Вик. — Так тоже бывает: вводят раствор, а он в контакт с организмом почему-то не вступает и никакого биоизлучения не даёт.
Безындексные дети редко разговаривали об этом — об отсутствии того, что собрало их всех здесь, сделало изгоями общества. Как-то не принято было в их среде откровенничать на такую тему, пытаться что-то понять. Поскольку как ни крути — изменить-то ничего было нельзя. И, наверное, никто не хотел признаваться перед другими в безнадёжности их положения. Хотя наверняка каждый об этом думал.
— Странно, да? — сказал Антон. — Какой-то сбой в организме — и вот мы тут, а они все там, — он махнул рукой в сторону высокой стены, отгораживающей школьный двор от остального мира. — Несправедливо.
— Несправедливо, — согласился Адам. — А на том свете нас тоже по индексам будут встречать? Помнишь, тот священник, что приезжал пару недель назад освещать новую учебную комнату, чуть не крестился, когда кто-то из наших мимо проходил.
— Да боятся они нас, — неожиданно хмуро сказал Вик. — Элементарно боятся. Все поголовно — от попов и воспитателей до самого главного министра.
— Боятся? — недоверчиво улыбнулся Антон. — Почему?
— Неконтролируемые мы, — пояснил Вик. — Потому и держат взаперти, что не знают, как с нами быть.
— Ну не до конца же дней держат, — возразил Адам. — Выучат — и отпускают. Я видел многих выпускников школ, которых отправляли наружу.
— Что ты знаешь об этом «наружу»? — развернулся к нему Вик. — Нацепляют на руку браслет — такой, как у некоторых стариков ещё остался, — и вывозят. В такую же тюрьму, как эта школа, только чуть-чуть побольше. Изолированные городки, окружённые охраной. И всё, что там есть — это возможность трудиться до седьмого пота, приумножая благосостояние «правильных» граждан Федерации, на тяжёлых и вредных производствах.
— По… почему? — удивился Адам.
— Да потому что браслет можно снять, глупая твоя голова. Снять — и наплевать на всю эту хрень, которую они тут построили. Нас же без индекса фиг найдёшь со всей их современной техникой. Мир, знаешь ли, большой. Пока ещё остались места на планете, где можно спрятаться и готовить заговор против их машинной системы.
— Заговор? — испугался Антон. — Зачем заговор?
— Ну, это они так думают, что заговор, — внезапно успокаиваясь, уже гораздо менее агрессивно пояснил Вик. — На самом деле сбежать можно просто для того, чтобы жить. Нормально жить, без постоянной слежки, — он кивнул в сторону Хольта, отчитывающего чересчур разбаловавшегося мальчишку. Стоящая рядом девочка размазывала слёзы по лицу и громко возмущённо жаловалась, как тот больно дёргал её за косички.
— Ну, это вряд ли получится, — рассудил Адам. — Где сейчас можно спрятаться-то? Индексная система введена практически повсеместно.
— Мир большой. И он не один, — туманно ответил Вик.
— Что? — одновременно спросили Антон и Адам.
— Мир, говорю, не один. Я же рассказывал вам о кристаллическом строении Вселенной. И о том, что с грани на грань возможно переходить.
— Так это теоретически, — разочарованно протянул Антон.
— Вовсе нет. Не только теоретически. Я думаю… я смогу.
— Что? — снова одновременно вытаращились они.
— Думаю, что я смогу совершить переход, — тихо ответил Вик, внимательно по очереди глядя на них. — И найти место, где можно будет спокойно жить без всяких индексов. Я даже название ему придумал — Луга.
— Луга, — неверяще-мечтательно выдохнул Антон.
— И как же ты уйдёшь? — Адам был настроен более скептически. — У тебя уже готов суперкрейсер с установкой для нуль-перехода или межквантового перемещения?
— Это всё не надо, — спокойно ответил Вик. — Техника — это глупости. Можно и без неё. Через зеркала. Я знаю, как.
— Врёшь, — без надежды сказал Адам. — Если бы было можно — давно бы всякие учёные это уже открыли и шастали туда-сюда по твоим Лугам как у себя дома. Там, за стеной, не дураки же живут. В различных высших заведениях учатся. Вон какие штуки строили — до сих пор по всей Федерации зонги торчат…
— Тут дело не в учёности, — возразил Вик. — Надо просто иметь веру и чутьё… Вот смотрите.
Он вытащил из кармана пару маленьких зеркал и стал пристраивать их в щели рассохшейся скамейки. Наконец нашёл ведомый ему одному угол, под которым зеркала встали друг к другу, из того же самого кармана вытащил железный шарик и внезапно с размаху запустил им в конструкцию.
Антон ахнул, Адам ждал звона и осыпающихся осколков, однако всё оставалось по-прежнему.
— Промахнулся, что ли? — удивился Адам. — С такого-то расстояния.
— Нет, — Вик чему-то довольно улыбался. — Не промахнулся. Он уже там.
— Где — там? — поинтересовался Антон.
— В дальнем краю, на зелёных лугах.
Адам недоверчиво полез под скамью, облазил всё вокруг — но шарик действительно как в воду канул. Пропал. Совсем.
— А, может, ты его незаметно снова в карман сунул? — спросил он на всякий случай, в действительности не веря, что Вик стал бы их разводить, как малолеток.
Вик в ответ вывернул перед ними карманы — и куртки, и штанов, выложил в ряд всё, что там было — носовой платок, обломок ручки и три небольших камешка — серых обкатанных голыша, словно он их с морского берега достал.
— Обалдеть! — откровенно сказал Адам. — Шарик и впрямь пропал!
— Здорово! — восторженно выдохнул Антон, снова глядя на Вика восхищённо и без сумрака в глазах.
— Да, и вот ещё, — Вик взял голыши, подержал в руках и дал каждому по одному. — Поносите их с собой несколько дней, потом ещё одну штуку покажу. Только не потеряйте.
Антон тут же схватил и запихал в карман своих штанов. А Адам сначала ещё поразглядывал, и только потом убрал. Стало зябко, и он натянул рукава свитера, заворачивая в них замёрзшие пальцы.

— Это не просто камни, это трансляторы, — рассказал им Вик через несколько дней, когда они снова собрались втроём в беседке.
Только теперь на улице ощутимо похолодало, и пар вырывался из ртов, а стоящий во дворе одинокий ясень разом сбросил последние листья и теперь светился в сумрачном вечере голым стволом и обнажёнными ветвями.
— Будем слушать запрещённую музыку? — ухмыльнулся Адам.
— Скорее, будем слушать иные миры, — вступился Антон. — Музыку и в сети можно услышать, если захотеть. Да, Вик?
— Ни то и ни другое. В каждом из камней заключён кристалл. Сейчас, когда вы всё время носили их с собой, они настроились на каждого из вас. И теперь мы сможем слышать друг друга, как бы далеко ни находились.
— Да ну, врёшь, — снова не решился поверить Адам.
— Серьёзно. Ну-ка, сожмите камни в кулаке… можно даже из карманов не вытаскивать, — тут же поспешно сказал он, увидев порозовевшую от холода ладонь Антона, и тот запихнул её вместе с камнем обратно. — Я сейчас отойду в дальний конец двора, к самой кухне, вы попытайтесь что-нибудь про себя мысленно мне сказать, а я отвечу.
И он широкими шагами зашагал через двор, где по-прежнему бесшабашно носилась малышня.
— Ты думаешь, правда? — шёпотом спросил Адам у Антона.
— Я ему верю, — со светлой улыбкой ответил тот.
И в этот момент в кулаке будто что-то толкнулось, а в голове у Адама раздалось: «Я никогда не вру, между прочим. Пора бы уже это и понять». Адам развернулся к Антону, и по его ошеломлённому лицу понял, что они услышали это одновременно. «Да-да, это я говорю», — подтвердил Вик совершенно не своим, почти безэмоциональным голосом. И они как по команде развернулись в его сторону и уставились через весь двор, а он спокойно кивнул им и поинтересовался: «Ну как, убедились? Или будем ещё демонстрации проводить?». «А нас ты как — слышишь?» — спросил Антон, и Адам легко уловил его мысль. Хотя если бы отдача в кулаке не была сильнее — ни за что бы не различил, кто из них говорит — настолько мысленный голос звучал одинаково. «Конечно. Это действует в обе стороны. И неважно, говорите вы вслух или думаете. Ведь пытаясь что-то сказать — вы тоже формируете мысль».

Антон потом, уже в умывальной комнате, где они перед отбоем остались втроём, замучил Вика, пытаясь выведать подробности работы голышей.
— Кристалл, который внутри, собирает и передаёт сигналы. Улавливает те, на которые настроен, и усиливает, — пытался объяснить Вик. — Я сам понимаю, но толком объяснить не могу. Это как теория Кристалла. В неё надо поверить — и всё.
— А где ты их взял? — спросил Адам, разглядывая совершенно гладкий, нигде не повреждённый голыш, и не понимая, каким образом внутрь можно было запихнуть какой-либо кристалл — да так, чтобы и следа не осталось.
— Нашёл… — увидев их недоверчивые взгляды, Вик подтвердил. — Да серьёзно нашёл! Я год назад жил в Гуаге, это у моря. Однажды мне удалось незаметно удрать, когда всех повели в храм, и я целый час провёл на берегу. Там красиво, — он вздохнул. — Там и нашёл, среди обычной гальки. Знаете, как толкнуло что-то — подобрал и почувствовал — они не простые.
— А тебя не высекли за то, что ты сбежал? — неожиданно совершенно не тем озаботился Антон.
— Никто не заметил. Наша тамошняя наставница в то время такая затюканная была — это что-то. Какие-то проблемы дома, а с работы не отпускают, она всё время не о том думала и пересчитать нас в храме забыла. А когда они вышли — я тут же в хвост пристроился, точно тут и был.
— Ну а с камнями-то что? — не выдержал Адам. — Как ты выяснил, что они особенные?
— Просто… ну, подарил одному. А через три дня сжал в кулаке — и услышал… его услышал. Он как раз мой подарок в руке держал и думал… ну, про меня. Как я ему надоел. И вот он так поразмышлял-поразмышлял, а я это всё слушал, а потом он решил камень выкинуть — типа, чтобы глаза не мозолил. А я запомнил, где. Пришёл и отыскал.
— А с тем мальчишкой что? — болезненно сморщившись, поинтересовался Антон.
— Ничего. Я ему не надоедал больше…
— А смотри, как пригодилось-то, — уловив накатившую угрюмость Вика, тут же перевёл разговор на другое Антон. — Их три — и нас трое.
— Да, трое, — Вик всё ещё выглядел хмурым. Потом сказал: — Я вас, ребята, постараюсь научить. И видеть сквозь камни… ну, или чувствовать. И зеркала настраивать, чтобы можно было шарик сквозь грани кинуть.
— Для забавы? — невесело хмыкнул Адам.
— Почему для забавы? — поднял на него голубые глаза Вик. — Для дела. Чтобы вместе уйти.
— А ты сам давно научился? С зеркалами? — снова встрял Антон.
— Да вот примерно с год и будет. Чуть позже, чем камни нашёл. Тогда кое-что понимать и начал.
— А почему же ты сам до сих пор никуда не ушёл? — прищурился Адам.
— Компании не было. И потом… — Вик вздохнул и ответил откровенно. — Луга-то они Луга, но как проверишь — какое именно пространство в этот момент открывается там, за зеркалами? Вдруг там какой-то такой мир, где дышать совсем нечем? И что тогда?
— Надо брать с собой парочку запасных зеркал, — тут же предложил Антон. — Набираешь в грудь побольше воздуха — и вперёд. Вывалился в нехорошем каком месте — быстренько снова зеркала поставил и назад.
— Ну да, — несмело улыбнулся Вик. — Так по мирам с двумя зеркалами в человеческий рост и таскаться?
Тут дверь распахнулась, и на пороге умывальни появился Хольт.
— Вы почему до сих пор не в кроватях? — грозно осведомился он. — Немедленно в постель!
И они заторопились в спальню, где переоделись и улеглись строго в разрешённых позах, вытянув руки поверх одеял вдоль тела. Здесь нельзя было даже шептаться — слишком много чужих ушей, да и прекрасная слышимость в полустеклянной каморке у наставника. Но все трое ещё долго ворочались и едва заметно вздыхали.

Вскоре они уже прекрасно научились разговаривать через голыши, которые между собой иначе, чем кристаллы, и не называли. Даже специально рассаживались в разных углах столовой, чтобы лишний раз проверить, как работает связь. Работала она там прекрасно. А вот в учебной комнате — увы, кристаллы молчали. Поразмыслив, мальчишки пришли к выводу, что излучение машин экранирует излучение кристаллов. «Говорят, излучение индексов тоже не вездесуще, — сказал Вик. — И ему тоже бывают помехи».
Тем не менее, в других местах парни вовсю использовали свою новую возможность общаться без слов. Не для хулиганств, правда, и не для розыгрышей остальных. Экспериментировали — на дальность, насколько это было возможно в пределах школы, на чёткость, на то, обязательно ли во время сеанса крепко сжимать кристалл в кулаке — оказалось, обязательно, и тот, кто просто прикасался к нему пальцами, остальных не слышал, как и они не слышали его. Адам даже начал отличать мыслеголос Антона от мыслеголоса Вика. У Антона он был чуть-чуть мягче, несмотря на бездушные металлические нотки.
А потом Вик принялся их учить «чувствовать зеркала», как он это называл. Тут дело ни у Адама, ни у Антона не двигалось, чему Адам втайне даже порадовался: он опасался, что Антон и тут окажется способнее. Но то ли не обладали они нужной интуицией, то ли Вик оказался не подходящим учителем, то ли им нужно было больше времени, но как они ни пристраивали свои зеркала, Вик всё время останавливал: «Не так! Да не так же!». А потом терял терпение: «Ну смотрите!» — и сам раз за разом отправлял открученный с кроватной спинки металлический шарик в неизвестное пространство. Кстати, количество шариков на кроватных спинках всех троих заметно поредело, чему не переставал удивляться комендант, ворча: «Куда вы их деваете, а, ребятня? Лопаете, что ли? На полу ни одного, в углах ни одного, в тумбочках — пусто… Где я вам ентих шариков наберусь? Их отдельно не привозят! Допрыгаетесь — развалятся ваши кровати, не удержатся! А с новых я откручивать шарики не дам! И кровати не дам тоже, пока распоряжение не поступит менять тут всю мебель к чёртовой матери!».
Мальчишки отмалчивались, но от экспериментов не отказывались. И даже успели разбить пару небольших зеркал, также вызвав бурю негодования у коменданта.
Вот во время одного из таких обучающих сеансов их и выследил Акула.
Он, кажется, мало что понял, но быстро донёс старшему воспитателю Кайту, что дело нечисто, и эти трое занимаются чем-то противозаконным, «особенно этот старший подозрительный Троссель».
Разумеется, их всех высекли. Разумеется, ни один из них не проронил ни звука. То есть как — Адам, конечно же, снова не выдержал и снова плакал под розгами, но нужного и важного ничего не сказал. Насколько мужественно или, напротив, несдержанно вели себя остальные — он не знал, потому что в этот раз их держали отдельно, и в экзекуторскую тоже водили отдельно. Единственное, что он заметил — это слипшиеся ресницы Антона и его покрасневшее лицо. После чего немедленно захотелось кого-нибудь убить — то ли поровшего его улана, то ли самого Кайта. А Вик, после экзекуции ещё добрый час пропадавший в кабинете старшего воспитателя, вообще, вернувшись прямо перед отбоем, улёгся на свою постель к ним спиной и до утра не поворачивался.
А утром за ним пришли.
И тогда Вик у всех на глазах сделал с собой то, что проворачивал с шариками. Его пытались поймать в коридоре, ведущем в столовую. Он добежал до огромного зеркала, висевшего на стене, и дёрнул на себя стеклянную дверь столовой, ставя её углом. Опустил одну руку в карман и встал в напряжённой позе, глядя на приближающихся уланов, явно считающих, что вот-вот легко возьму свою добычу.
Адам невольно стиснул в кармане свой кристалл и тут же услышал:
«Я попробую, ребята, извините, если что не так. Если всё получится — я вернусь. Обязательно!»
Адам успел бросить панический взгляд на Антона, всего устремлённого туда, в узкий коридор, к Вику, за цепочку раскинувших руки воспитателей, отгоняющих собравшихся на входе зевак. В этот же момент Вик отшатнулся в щель между стеклянной дверью и зеркалом — и… пропал.

Двое суток они безуспешно и почти беспрерывно, за исключением времени, когда проваливались в короткий сон, пытались связаться с Виком через свои кристаллы. Потом стали делать это реже. Но всегда им отвечала только глухая тишина.
Антон спал с лица и сделался каким-то совсем сумрачно-тихим.
— Он не умер, — убеждённо говорил ему Адам. — Он не мог умереть. У него же всё получилось! И потом — смотри, как эти бесятся-бегают. Значит, тоже не верят, что Вик умер. А, может, даже и знают…

«Эти» действительно бегали. И воспитатели-наставники, и учителя, и уланы, и понаехавшие чиновники. Допрашивали всех, кто жил с Виком в одной спальне, потом — тех, кто оказался в тот момент в коридоре, а уж Антона и Адама мучили не меньше сотни раз. Угрожали, разводили по одиночке в маленькие комнаты, весьма смахивающие на камеры, и оставляли там сидеть сутками, ничего не делая, снова сводили — типа как на очную ставку. Но не били. Видно, этим, которые из Комитета, бить финансируемых безынд запрещалось категорически всеми возможными Правилами и Уставами. А нарушившим грозило наказание не меньше сотенного шанса беспристрастного машинного суда.
Адам слышал однажды, как Кайт кричал кому-то по телефону: «А я всегда говорил вам, что такие большие школы, как здесь, в Суме — это опасность! Огромная опасность! Чего вы хотите от меня теперь?»
Видимо, от него уже ничего не хотели. Потому что через несколько дней школу расформировали, а всех их направили в разные концы страны. Каждого в свою школу. Каждого! И где только столько отыскали?..
Они с Антоном даже не сумели нормально попрощаться. Потому что Антон казался каким-то замороженным, точно у него внутри, как и в природе, наступила ранняя зима. И Адам не знал, как его расшевелить. Скомканно пожелал хорошей дороги, не решаясь спросить: «Мы ещё увидимся?»
«Да откуда я знаю, — не то устало, не до досадливо толкнулся в ладони кристалл, который, оказывается, Адам сжимал в кулаке. — Это ты не меня спрашивай, увидимся мы или нет. Нас кидают туда-сюда по городам, как каторжников по этапу. Может, судьба где ещё и сведёт… Но вот услышимся — точно». «Да! — заторопился Адам, пока в Антоне не угасло стремление отвечать. — Услышимся! Обязательно!... Заодно проверим кристаллы на дальность».
«Угу, — снова вяло откликнулся Антон. — Связь каждый вторник в пять вечера».


Глава 2.

Первое время они действительно общались каждый вторник.
Антона увезли в Реттерберг. Второй по величине город после столицы — Сумы. Хотя школа, в которую его поместили, оказалась на удивление маленькой.
Адама доставили в Бирму. Бывшую школу Антона, которого здесь помнили уже весьма смутно. Старшие мальчики разъехались, а младшие в то время, когда тут жил Антон, мало им интересовались.
И покатилась жизнь по накатанной колее, в которой Адам снова был Дамчиком и ему доставалось немало злых и подлых тумаков. Правда, теперь они его практически не задевали. Он думал о другом. Каждую неделю думал о вторнике и о пяти часах вечера, когда наступит спокойное, хотя и весьма короткое «личное» время между окончанием занятий и началом ужина, чтобы можно было, устроившись в углу общей гостиной или двора, сделать вид, что читаешь книжку, а самому с сильно бьющимся сердцем сжать в кулаке кристалл:
«Антон! Как ты?»
«Живой. Раз шесть за неделю звал Вика. Бесполезно».
«Значит, получается, через Пространства связь не работает».
«Или он всё-таки…»
«Даже думать не смей!»
«Я не специально, оно само думается».
«Ты же знаешь, что плохое тоже накапливается и материализуется. Нельзя так. Мы не должны делать Вику хуже».
«Не должны».

После разговоров, правда, Адам ощущал не радость, а опустошение. Антон по-прежнему постоянно думал о Вике. Без передыху. И разговоры у них как-то не особенно клеились. Потому они стали выходить на связь раз в две недели. Потом раз в месяц…

«Ты не хочешь узнать, как тут твоя школа?» — однажды, не выдержав, поинтересовался Адам, пытаясь хоть как-то расшевелить друга, сбить с однотипной волны. Он тоже, конечно же, скучал по Вику. Но не меньше скучал по Антону — тому доброму открытому мальчишке, с которым им никогда раньше не бывало скучно и всегда находилось, о чём перекинуться парой слов.
«Не хочу. Зачем мне?»
«Да это же практически как узнать, что останется в мире после нашей смерти — как оно тут, без нас».
«А тебе это интересно?»
«Да».
«А мне вот как-то нет. Больше интересуют живые».
«Что-то не похоже», — зло сообщил Адам и разжал кулак, прерывая связь.

Почти тут же он испугался, что теперь Антон обидится. Что Адам сам оборвал ту единственную ниточку, которая всё ещё связывала их. Которая давала надежду на то, что ничего не приснилось. Что Луга — они существуют, и даже есть где-то совсем рядом, поблизости, стоит только правильно протянуть руку…
Разумеется, в новой школе Адам о Вике, его теориях и эффектном исчезновении не распространялся — не дурак доверяться незнакомым людям. А сойтись с кем-нибудь в более доверительных отношениях ему так и не довелось. И всё время проживания в Бирме он так и оставался безучастным наблюдателем, наполовину погружённым в себя.
«Чудак, но чудак безвредный», — судя по всему, решил местный мальчишечий верховода и благополучно перестал Адама замечать. Видно, пришёл к выводу на всякий случай не трогать то, что может неожиданно психануть и неприятно запахнуть. Ведь чёрт знает, по какой причине эту Даму не привезли сюда весной, как обычного нормального бичонка, а запихнули в разгар зимы — сроду в такое время никого не переводили, а тут нате вам пожалуйста! Да и там, в Суме, не всё в порядке: ходят слухи, будто тамошнюю школу вообще расформировали — случай вопиющий. И абсолютно необъяснимый.
Адам примерно догадывался, какие мысли бродят в лохматой голове предводителя, и даже не пытался что-то изменить. Его всё устраивало: не пристают — и ладно. Собственные переживания и размолвка с Антоном тревожили гораздо больше.
Но он зря тревожился. Его слова, напротив, пошли Антону на пользу. Через месяц тот как ни в чём не бывало вышел на связь, ни одним словом не напомнив про небольшую ссору. Зато горячо и торопливо начал рассказывать, с какими ребятами тут живёт, сколько их, и что тут одна спальня на всех, разделённая кабинкой наставника: в одной половине спят девочки, в другой — мальчики. И вот есть здесь девочка по имени Дина…
Девочки.
Это было то, чего Адам и опасался. Девочек. Этих непонятных пигалиц в платьях и даже иногда с бантами. Постоянно хихикающих или ревущих, стоит тебе взглянуть на них или дёрнуть за косу. Девочки!.. Ну да, следовало ожидать — им уже по четырнадцать, самое время обратить взоры на противоположный пол.
Но как же быстро после этого забываются друзья!..
И понеслось: Антон без конца твердил про эту Дину, про остальных, тараторил о том, как к нему там стали хорошо относиться, как уважают младшие, как прислушиваются старшие. А Антон рассказывает им сказки.
«Я сказку придумал — про Луга. Рассказать тебе? Правда, стишок для неё мне Дина помогла — у меня никак не получалось, не силён я в рифмах…»

«Гуси-гуси, га-га-га», — твердил теперь время от времени себе под нос Адам, вызывая только ещё более неоднозначные взгляды со стороны соседей. И напряжённо думал: для Антона это хорошо — стать лидером, к тому же он сумеет завоевать доверие и авторитет не благодаря наглости, кулакам и заискиванию перед наставниками. И, главное, это отвлечёт его от мыслей о Вике. Но хорошо ли это для Адама? Антон отдалялся с каждым месяцем, становясь чужим, полным непонятных отсюда идей и устремлений, сосредоточенным на чём угодно, кроме одинокого, брошенного теперь, можно сказать, бывшего друга. Антон погружался в быт, что давало ему беспроигрышный шанс на жизнь, но безжалостно навсегда отбирало у Адама.
«А всё-таки жаль, — однажды, на выдержав, сам сказал Адам, — что Вик не успел нас научить уходу, правда?»
«Очень жаль, — помолчав, отозвался Антон. — Но тут уж ничего не поделаешь».
И через секунду снова завёл хвалебную песню Дине.


Через год с лишним Адама перевели и из Бирмы. И тоже в неурочное время, поскольку там тоже произошла вопиющая история, огласки которой никто не хотел. Так что сочли за благо здешний народ раскидать по другим школам — за исключением малышни, ничего толком не понявшей.
Дело в том, что одна из старших воспитанниц забеременела.
Скромная тихая Лиза, коса до пояса, голубые глаза на пол-лица, румяные щёки и рано сформировавшаяся фигура. Готовая женщина в миниатюре. Разве что в клетчатом платье школьницы с откидным белым воротником. Правда, теперь, когда это платье обтягивало ощутимо раздувшийся живот, а приподнятый животом подол обнажал круглые белые колени с трогательными ямочками, смотрелось оно как-то совсем не к месту.
Беременность обнаружили поздно, когда ничего уже сделать было нельзя — только рожать. Пытались поднять бучу в поисках отца, но отец тут же объявился сам — такой же шестнадцатилетний тихий и незаметный парнишка в детском костюмчике. Просто во время судилища встал рядом со спокойной, как танк, Лизой, оказавшись на голову выше, взял её за руку и громко сказал:
— Мы с ней любим друг друга. И поэтому у нас будет ребёнок.
Наставники, кажется, выпали в осадок все без исключения. Как и где два почти задрота, на которых никто и внимания особого не обращал, умудрились сделать этого самого ребёнка, никто не в силах был даже предположить. Вроде бы — все постоянно здесь, на виду, спят по разным спальням, и даже во время сна их контролируют, чтобы никаких рук под одеялом, никакого даже рукоблудия, не то что секса! А вот поди ж ты…
— Учудили деточки, мать иху так! — плакался старший воспитатель бирмской школы Владлен Гурд. — Подкинули проблемку. Всем проблемам проблемку!
Срочно вызванные со стороны доктора подтвердили тридцатинедельную беременность и то, что плод развивается нормально. Управление по надзору срочно сформировало очередную комиссию, приехавшую прочистить мозги персоналу, и в первую очередь — местному медику.
— Да я-то что! — возмущался тот. — Мне приказано осматривать раз в три месяца — я и смотрю. Наружный осмотр мне предписан. Гляжу три месяца назад — да, поправилась девочка, так с кем не бывает? Харчи хорошие, казённые, двигается не так уж много — где тут в школе особо подвигаешься, кроме прогулок во дворе? К тому же возраст подростковый, гормоны могли подсобить…
— Да уж, гормоны тут точно подсобили, — не выдержал один из приехавших чиновников.
— А гинеколога в наших краях годами не видели! — продолжал гнуть свою линию врач. — А я не специалист, потому под юбки и не лазаю! Мне, знаете ли, репутация ещё дорога. Педофилом прослыть не хочется как-то. Спрашиваю всегда: по-женски всё нормально? Так эта пигалица постоянно «Нормально» отвечала! Хоть бы звуком каким себя выдала!
— Так у неё всё и нормально, — спокойно подтвердила вторая чиновница, со строгим пучком седых волос на голове. — Как раз по женской части.
— И ведь никогда ни на что-то вроде токсикоза не жаловалась, ни на боли какие! Знал бы я, да нет — только бы заподозрил! — немедленно доложил куда следует! Мне неприятности ни к чему.
— Тем более неприятности, которые уже толкаются в животе, — снова не выдержал чиновник.
Разумеется, врача уволили. Кажется, без выходного пособия и с волчьим билетом — не помогли его оправдания, да и надо же было кого-то наказать. Раз насилия не было, а ребёночка заделали два несовершеннолетних воспитанника одной школы, и при этом никто из них не отказывался принимать участие в жизни малыша — по закону им нечего было вменить. Можно было только хорошенько отходить розгами бездумно разбрасывающего сперму отца, да что с того толку — дело-то уже сделано. Не отменить. Но комиссии, тем более от контролирующих инстанций, никогда не собирают зря, и они обязаны принимать решения и карать виновных.
Потолкавшись ещё немного и составив длинный список ценных указаний, которым отныне обязана была следовать школьная администрация, чиновники наконец-то уехали. Делать им тут по-любому до родоразрешения было нечего.
А два почти задрота, несмотря на драконовские меры и ныне вездесущие глаза, следующие за ними, куда бы они ни направились, ходили по школе совершенно счастливые, в открытую держались за руки, и даже несколько раз, совершенно опьянённые весной и друг другом, принимались целоваться в относительно укромном уголке. Правда, это безобразие быстро пресекалось соглядатаями, да только непонятно — зачем.
Лиза даже однажды не выдержала, улыбнулась совершенно солнечно и невинно спросила:
— Вы боитесь, что я от поцелуев забеременею ещё раз?

Роды случились летом, когда за распахнутым окном вовсю разливались соловьи. И на фоне их душещипательных трелей слышались крики и стоны впервые рожающей девочки.
— Мама! Ой, больно-то как, мамочка!!! — доносилось временами до Адама, как он ни прятал голову под подушкой.
Он сжимал в кулаке молчащий кристалл, заведомо зная, что на том конце его сейчас никто не слушает, и думал — как же это так получается: они, безынды, не помнящие или не знающие своих матерей, в случае, когда по-настоящему плохо, зовут именно их. Обращаются не к бесплотному Лику, что безмятежно смотрит в пространство с икон, не к живому святому отцу, пытающемуся донести до них свет и слово Божье, не к вполне плотскому воспитателю, день и ночь неусыпно находящемуся рядом и призванному заменить родителей, а к той, которая про них уже и не вспомнит… где бы она ни была.
Лиза рожала что-то около пятнадцати часов — точнее Адам сказать бы не сумел. И в результате произвела на свет крепкого почти четырёхкилограммового мальчишку — не удивительно, что он помучил молодую маму, прежде чем выбраться наружу. Очкастый задрот Артур, чьё имя так же не соответствовало ему, как весь облик — сексуальному мачо, — помчался в больничное крыло тут же, едва до него донесли радостную весть, что посещать уже можно. И просидел рядом с любимой и сыном весь день, давая Лизе отоспаться и неумело меняя пелёнки. За ширму, отгородившую их угол в просторной палате, без конца кто-нибудь заглядывал — то в открытую, то через щели в занавеси, и в конце концов Артур не выдержал, прошипев в лицо самому Гурду:
— Вы что, господин наставник, опасаетесь, как бы мы немедленно не занялись процессом зачатия второго ребёнка? Не переживайте, для начала я дам жене отоспаться. И вас о том же прошу!
Три дня семейство провело в лазарете. На третий день не только Артур, которого вытащили в школу на вторые сутки, но уже и Лиза посетила занятия. Бледная, но удивительно похорошевшая — может быть, из-за того, что огромный живот практически спал, а, может быть, просто отдохнувшая после праведных трудов вынашивания и родов. Ночевать она по-прежнему осталась в палате лазарета, поскольку, как оказалось, никто не подумал, что же теперь делать с новоявленной мамашей и её приплодом. Общие девичьи спальни как-то не предполагали подселения туда маленького крикливого жильца. Да и непедагогично это бы было — подселить к невинным девицам ныне почти-замужнюю даму.
Кстати, ребята и за время беременности, и немедленно после родов выказывали желание провести брачную церемонию, для чего официально обращались к старшему воспитателю, но Гурд только отмахивался:
— Сначала родите! До того ли сейчас!
А потом:
— Дайте малышу окрепнуть! Тогда уж заодно и свадебный обряд проведём, и крестильный.
На четвёртые сутки снова приехала комиссия. И опять вся школа услышала отчаянный, звериный какой-то крик Лизы:
— Не отдам! Он мой! Не отдам!!!
Девчонку заперли в ординаторской, парня — в экзекуторской, где и высекли затем до полусмерти за непристойное поведение и сопротивление наставникам. Когда он позже приполз к дверям лазарета — Лиза лежала под капельницами, и её, привязав к кушетке, накачивали успокаивающим.
Следующие два дня влюблённых никто не видел и не слышал. Рассказывали, будто они сидят за той же ширмой в том же лазарете, сцепившись в объятии так, что разлепить нереально — или просто никто не решается, — и не плачут, а только молчат и смотрят в пространство совершенно пустыми глазами. Люльку, в которой лежал младенец, давно унесли, чтобы не травмировать и так повреждённую, судя по всему, психику родителей, а они всё сидят.
В конце концов к влюблённым заявился сам глава комиссии Ян Бёрдс, рядом с которым услужливо семенил Гурд. Следом увязались любопытствующие, столпились в дверях лазарета, и среди прочих — несколько мальчишек, в том числе и Адам.
Бёрдс что-то долго и убедительно говорил, сочувствующе покряхтывал и сострадательно мычал, пытаясь убедить, что прекрасно понимает скорбь молодых родителей, но иначе было никак, ну никак невозможно.
И вдруг глаза Артура обрели некую осмысленность, и он, не выпуская Лизу из объятий, повернул к Бёрдсу голову:
— Почему?
— Что почему? — обрадованно оживился Бёрдс, предвкушая скорую победу разума над неразумностью.
— Почему вы его у нас забрали? Это же наш ребёнок!
— Ну какой он ваш, — добродушно возразил Бёрдс. — Подумайте, молодой человек: что вы можете ему дать? Вы ещё сами дети. И потом — вы не женаты, и средств для существования у вас никаких нет, да и школу закончить надо…
— К чёрту эту грёбаную школу! — неожиданно твёрдо сказал Артур. — Мы несколько раз подавали прошение пригласить священника, чтобы провести свадебную церемонию. Вот этому козлу, — он без всякого стеснения кивнул на Гурда. — А после свадьбы даже несовершеннолетние новобрачные приравниваются в правах к совершеннолетним самостоятельным людям. В отношении средств к существованию — я унаследовал от родителей прекрасный дом в Гуаге, на берегу моря, неплохой счёт в банке и сыроварню, чьим сыром питается полстраны. Думаю, мы сумели бы на этом продержаться хоть до конца жизни. Ещё никто не додумался ввести статью, по которой безындексные дети лишались бы права на законно оформленное на них наследство. Так почему нас просто нельзя отпустить вместе с сыном?
Бёрдс явно растерялся. Кажется, он не подготовился к визиту. А предварительно изучить все аспекты личных дел двух скромных задротов-безынд, выходит, стоило. Поэтому брякнул правду:
— Да потому что вы оба — безындексные! А у вашего сына есть возможность стать полноправным членом общества!
— Какого общества? Вот такого, какое представляешь ты? Такого, которое просто так отбирает детей у родных родителей? Мы зачали нашего сына, понимаешь? Моя жена его выносила и родила — это НАШ ребёнок, и МЫ должны распоряжаться, что и как с ним будет в дальнейшей жизни. Мы должны его воспитывать и учить!
— Да чему ты можешь его научить, сопляк! — наконец прорвало уязвлённого Гурда. — Как трахаться в шестнадцать лет и брюхатить девок? Много ума на это надо, а как же!
— Ты, падаль! — Артур взвился с места, и в два шага оказался рядом с Гурдом, с неожиданной силой подхватил тщедушного старшего воспитателя под грудки, и Гурд затрепыхался испуганно, побагровел. — А чему можешь научить нас ты, который обрюхатил как минимум пятерых женщин, ни на одной не женился, а детей своих не то что не содержал — даже не видел ни разу? Я-то своего сына и видел, и на руках покачать успел! И даже бы воспитал, если бы такие, как ты, лицемеры его у меня не отобрали!
Как Владлен Гурд не потерял сознания — не понял никто. Но то, что Артур откуда-то в курсе истинного положения дел, не усомнился ни один — так стремительно старший воспитатель из бордового сделался серым и обмяк в его руках.
— Не надо горячиться, — беспомощно забормотал растерявший всю уверенность Бёрдс. — Государство тоже очень хорошо воспитает вашего сына.
— Государство? — страшно спросил Артур, отпуская тут же осевшего на пол Гурда. — Спасибо, я уже видел, как оно воспитывает меня. И мне не понравилось!
— Ну или его отдадут в нормальную семью…
— Нормальная — это когда мама и папа рядом, а не усыновители, получающие деньги за благое дело и тратящие их на свои удовольствия.
— Вы неправы, Артур, — снова заблеял Бёрдс, однако Артур его перебил:
— А если у моего ребёнка, как и у меня, не приживётся этот ваш грёбаный индекс? Что тогда? Какие благородные усыновители возьмут на воспитание безынду?
— Почему вы думаете, что… это же чрезвычайно редко, чтобы не…
Тут до сей поры безучастно сидящая на кушетке Лиза страшно и бесслёзно завыла на одной ноте, и Артур устало сказал бессвязно лепечущему Бёрдсу:
— Пошёл вон, сука, — и, сгорбившись, поплёлся обратно к жене, обнял её, крепко обхватывая, как прежде, и замер так.
Через некоторое время вой Лизы перешёл в тихие всхлипывания, а ещё чуть погодя они снова застыли в тишине.

— С ними надо что-то делать! — услышал Адам вечером, когда проходил мимо комнаты, выделенной членам комиссии в качестве совещательной. — Не могут же они вечно так сидеть, как памятник самим себе!
— Да что с ними сделаешь, — прогудел пожилой улан, заправляющий местной охраной. — Стоит их друг от друга оторвать — девка выть начинает, что ты с ней ни делай. Ну, сами видели. Хотя успокоительным уже накачана под завязку. Врач даже опасается, как бы она передоз уже не схватила. Рот ей разве что заклеить и насилком в клинику для умалишённых. Так этот, муженёк который, не даст. Скандал с мордобитием устроит.
— Но это невыносимо! Не-вы-но-си-мо! — воскликнул какой-то женский голос. — Надо же что-то делать!

Делать ничего не пришлось. Судя по всему, Артур и Лиза тоже поняли, что это невыносимо. И ночью, воспользовавшись крепким сном дежурной медсестры и тем, что лазарет находился на верхнем этаже здания, выбрались через люк в коридоре на чердак, а затем — на крышу. И вдвоём, обнявшись, спрыгнули вниз с высоты пятого этажа. Школа в Бирме была хоть и трёхэтажной, но дом строился в те времена, когда потолки модно было делать высокими.
Артур сломал себе шею и умер мгновенно, а Лиза ещё некоторое время дышала. И пока рядом суетились люди, бегая кругами вокруг кровавого пятна и не решаясь подойти и тронуть её искалеченное тело с неестественно вывернутой ногой, выглядывающей всё из-под того же клетчатого платьица — улыбалась. Смотрела на встающее солнце, прижимала к себе мёртвого Артура — и улыбалась. А потом, когда уже нашли носилки и добровольцев, готовых приблизиться отнести её обратно в лазарет, громко и ясно сказала:
— Здравствуй, мама! — после чего закрыла глаза и уснула навсегда.


Ещё через два дня о трагедии не напоминало ничто, а все воспитанники старше семи лет разъезжались по другим школам. Во дворе стоял сдержанный гвалт, к воротам то и дело подъезжали микроавтобусы, уланы командовали, выкрикивая имена и фамилии, кому загружаться в салон. Несмотря на толкучку и мешающиеся под ногами сундуки, место, где совсем недавно лежали два тела, никто не занимал — огибали по дуге, точно трупы по-прежнему находились там. Хотя в действительности на сером отмытом асфальте не осталось даже пятнышка крови.
Рядом с Адамом оказался паренёк из старших. Стоял молча и угрюмо, теребил рукав обтрёпанной рубашки. Светлые волосы то и дело падали на лоб, и он их досадливо отбрасывал движением головы. Не особенно симпатичный, пухлый, и нижняя губа чуть выдавалась вперёд.
Они почему-то дольше всех ждали отправки. Толпа вокруг редела. Вскоре осталась примерно дюжина школьников, рассредоточенных по широкому школьному двору, когда внезапно кончились автобусы. Время шло, они стояли, но ни транспорта, ни команды для них всё не было.
— Артур знал, что это конец, — вдруг внезапно негромко проговорил парень, глядя на неприкосновенный полукруг. — Едва только понял, что Лиза беременна. Он так ей и сказал: «Теперь мы с тобой смертники, Лизка».
— Почему? — внезапно пересохшими губами спросил Адам и исподтишка оглянулся по сторонам — не слышит ли кто? Поблизости не ошивался никто. — Почему смертники?
— Ну посуди сам — что с ними надо было делать? Разве что в тюрьму сразу, только формально-то не за что. Отправь таких в резервацию — они же там всех безынд всполошат. Выяснится, что безындексные женщины вовсе не бесплодны. А там ведь ни одна не рожает. Никогда. Колют им что-то, видимо. Или в еду добавляют… Ну а что их бы никогда не выпустили к обычным гражданам — ежу понятно, будь Артур даже наследником не сыроварни, а гигантского концерна по выпуску индексирующего раствора… Короче, Артур сразу всё понял. Лиза сначала боялась, а потом решила: «С тобой можно и на тот свет. А без тебя и этого не надо». Очень они друг друга любили. По-настоящему… Правда, они не так хотели. Надеялись, что умрут вместе с сыном.
— Тогда надо было с крыши прыгать, когда он ещё не родился, — хмуро проговорил Адам.
— Нет, — покачал головой парень. — Артур сразу меня предупредил: «Мы проживём столько, сколько сможем. Хоть напоследок вместе, не скрываясь. И ничего с собой делать не будем. Так что если скажут, что самоубийство — ты не верь»… Вот ты веришь в крепкий сон медсестры?
Адам беспомощно пожал плечами.
— А ещё Артур сказал: «Никогда не позволяй себе расслабляться во время секса с любимой девушкой. Особенно с любимой. Нельзя нам этого — детей. Говорят, с одного раза ничего не бывает… Бывает, как видишь»… Так что и ты запомни. На всякий.
Адам вздрогнул и отвернулся от парня, не сводившего глаз с места, где погиб его друг.
Вот и ещё одна причина никогда не связываться с девчонками. Как говорится, одно неверное движение — и ты отец. А Адам вовсе не был уверен, что у него достаточно мужества с этим справиться. В отличие от Артура.
К школе наконец-то вернулся один из микроавтобусов, и ближайший улан позвал в него Адама.


Сеанс очередной связи застал Адама в дороге. Он закрыл глаза и сжал кристалл, никого не опасаясь — в дешёвом купе третьего класса он сидел один, его провожатый — рыжеусый молодой улан — вопреки правилам усвистал курить в тамбур. Да и когда вернётся — подумает, просто уснул мальчишка…
«Как дела, Ади?»
Только Антон называл его так. Кода-то давно, почти в прошлой жизни. Когда-то, когда всего этого ужаса ещё не было.
«Хреново, — честно и устало ответил Адам. — Ты там знаешь что… Ты поосторожнее со своей Диной, Антон. Ни за что не позволяй ей забеременеть».
«С дуба рухнул? — возмутился Антон. То есть голос, разумеется, оставался таким же металлически-бесстрастным, как и обычно, но Адам всем своим нутром ощущал, как друг возмущён. — Какая беременность? Нам по пятнадцать лет! И мы вообще никогда ни о чём таком не разговаривали».
«Всё бывает, Антон. Всё бывает. Ты просто не позволяй. Потому что это ужасно».
«Так… Я чувствую, нормального разговора у нас сегодня не получится, — резко отозвался Антон. — Не знаю, выпил ты там или накурился, но я отключаюсь. В следующий раз поговорим».
Адам бестрепетно разжал кулак, не испытывая никакой обиды. Только досаду.
— Вот тебе и гуси-гуси, — пробормотал он сам себе и усмехнулся, глядя на мелькающие за окном поезда летние деревенские пейзажи.


Когда Адам узнал, что его везут в Руту, которая всего в часе езды от Реттерберга, то даже обрадоваться не смог. Потому что давно понял: физическое расстояние не имеет никакого значения. Мало того, что школа Антона находится при тюрьме — и, значит, её охраняют ещё более тщательно, чем другие, — но и между ними двумя уже тоже лежало расстояние, которое вряд ли преодолеешь на монорельсе.


В новой школе Адам впервые влюбился.
То есть сначала он, конечно, не понял, что с ним такое произошло. А только появившийся весной на пороге спальни смуглый мальчик глянул глазами цвета крепкого чая, чуть улыбнулся — и у Адама моментально перехватило дыхание.
— Здесь свободно? — спросил он у Адама, останавливаясь рядом с соседней кроватью.
Адам кивнул, так и не сумев выдавить из себя ни звука. Сейчас ему казалось, что даже если бы всегда сосредоточенный на себе Пых, громко храпящий по ночам, вчера не уехал, Адам любым способом — уговорами, обещаниями, чем угодно — заставил бы его перебраться на другое место, а соседнюю кровать освободил для новенького.
— Кир, — представился паренёк и по-взрослому протянул руку. — Будем знакомы.

Было в нём что-то от Антона — то ли в повадках, то ли во внешности, Адам не мог разобраться, да и не хотел. Но безумно радовало, что при взгляде на него глаза Кира не оставались сумеречными, а начинали светиться. И улыбался он гораздо чаще.
— Адам, ты поможешь мне с математикой?.. Адам, ты не почитаешь мне книгу?.. Адам, как ты думаешь, мне идёт эта рубашка?
Даже собственное имя звучало в его устах как-то по-особенному приятно. И часто.
Школа в Руте тоже была маленькой — всего-то восемнадцать воспитанников, и как раз к приезду Кира самым старшим в ней остался Адам. Так что притеснять бедного выросшего Дамчика было некому. Напротив — притесняй сам кого хочешь. Только кого интересует эта мелюзга, если рядом Кир?
Иногда Адам ловил себя на том, что таскается за Киром хвостиком. Пытается предугадывать слова, поступки, желания. И сладостно дрожит, если тот нечаянно его коснётся, а уж если положит на плечо ладонь — так и вовсе готов хоть с крыши прыгнуть, благо, школа в Руте одноэтажная.
По возрасту Кир оказался вторым после Адама — всего на полгода младше. Следующему, вечно насупленному мальчишке по кличке Ёжик, едва исполнилось одиннадцать. Самой старшей девочке, Медее, которую все называли Медышкой, и вовсе было десять. И все они не имели никакого значения — по крайней мере, для Адама. Какие там отношения строил с малышнёй Кир, он не имел ни малейшего понятия. Но младшие всегда являлись по первому зову старших и выполняли любые приказания — подать, принести, уйти, не мешаться…
— Адам, ты когда-нибудь вылезал на крышу ночью? Там звёзды ближе… А ты пробовал перебраться через стену? Погуляем по городу? Малышня прикроет…
И Адам, как привязанный к нему невидимой веревочкой, ночью тайком лез следом за Киром на крышу, где опускался на прогретый за день солнцем толь и упоённо любовался звёздами, остро ощущая чужую спину, прижатую к своей спине. Перебирался через полуразрушенную на заднем дворе стену, чтобы гулять в старом парке и есть какие-то чёрные сладкие ягоды из перепачканных соком пальцев Кира, задевая их губами и думая, что даже если ягоды ядовиты — Адам не возражает…
Как ни удивительно, нарушения правил сходили им с рук. Они умудрялись провернуть свои проделки незамеченными. Или просто в Руте давно не было никаких происшествий, и школьная охрана и вечно полупьяный старший (он же единственный) воспитатель совершенно расслабились.
— Адам, а давай сегодня вместе в душ? Хочешь?
Он хотел. Так хотел, что пальцы на ногах поджимались. И поэтому испуганно замотал головой, замычал:
— Ннннее… нет, ты что!
— Как знаешь, — спокойно пожал плечами Кир.
А потом вечером всё-таки проскользнул в маленькую душевую комнату следом за Адамом и запер дверь.
— Ннннеее… — снова неожиданно начал заикаться Адам.
— Да что ты пугаешься, — безмятежно улыбнулся Кир, снимая с себя рубашку. — Не девица же. И места двоим вполне хватит.
Адам не пугался. Стыдился того жаркого и тяжёлого, что начинало подниматься внизу живота, когда Кир находился так близко. Даже одетым. А уж когда он разделся…
Кир, нисколько не стесняясь сверкать обнажёнными ягодицами, шагнул под воронку душа, включил воду и спокойно повернулся лицом.
— Иди сюда, Адам, ну же!
Раскрасневшийся Адам, отводя так и норовящий приклеиться к симпатичному члену взгляд, торопливо стянул одежду и послушно пошёл, прикрывая руками срам.
— Фу какой! — насмешливо сказал Кир, затягивая его к себе под воду и отводя руки от причинного места. — Чего стесняешься-то? У меня такой же. Мне, может, сравнить хочется — у кого больше, ну? — и сам ухватился ладонью.
Это было уже просто выше всяких сил. Адам простонал и прижал его к кафельной стене, накрывая с готовностью открывшиеся губы своими. Тёплая вода текла на них сверху, но Адам захлёбывался не от этого. Он тискал Кира за всё, что попадалось под руки, гладил, вжимался, неуклюже тыкался носом и сталкивался зубами, а Кир доводил его до безумия ласкающими движениями ладони, обхватив ствол нежно, но крепко — точно так, как надо. Наверное, не прошло и минуты, как ошеломлённый Адам спустил ему на живот, издав какой-то почти утробный звук. И с трудом удержался на ногах, привалившись плечом к стене.
— Вот так, мой хороший, — одобрительно проговорил Кир, гладя его по груди, размазывая по ней текущую сверху воду. — Ну наконец-то… А сейчас ты отдохнёшь и поможешь мне, — он ласково взял руку Адама и положил на свой задорно торчащий из чёрных завитков волос член. — Ведь поможешь?..


Так Адаму наконец-то отрылась тайна его совершенного равнодушия к девичьим прелестям. Даже не равнодушия — неприятия какого-то. Похоже, он всю жизнь ревновал к тому, как парни смотрят на их ноги, бёдра, груди… Но сейчас, когда у него появился Кир, он готов был простить им наличие всех женских причиндалов и примириться с ними. Хотя как раз в Руте примиряться было не с чем и не с кем — даже у Медышки женские половые признаки носили весьма условный характер.

Где Кир научился всему, чему теперь принялся обучать и его, Адам никогда не спрашивал. Принимал с благодарностью то, что ему давали. И отдавал сторицей.
При вечно полупьяном воспитателе и таком же учителе (ну а что ещё делать двум образованным людям в таком захолустье, как Рута?) и при вполне умеющей самостоятельно себя занять младшей ребятне, счастливой уже от того, что никто из старших ими особенно не помыкает, у Адама и Кира для развлечений оставалось не так уж мало времени. Главное было вовремя появляться в столовой и в учебном классе. Остальное время дня и ночи они с чистой совестью могли посвятить сексу.

Кир оказался изобретателен и ненасытен. И Адам просто с ума сходил, когда видел, как искажается от оргазма его лицо. Кир обычно зажмуривался, откидывал голову, кривил рот так, что становилась видна полоска белых зубов, и полузадушено хрипел, до боли сжимая пальцы на предплечьях Адама. И тот неизменно срывался следом за ним, не испытывая нужды более ни в какой стимуляции.
Они ласкали друг друга в душе, опробовали минет на крыше, торопливо подрочили друг другу в кладовке. К этому невозможно было привыкнуть — к этому сумасшедшему безбашенному Киру, обожающему без конца провоцировать Адама. Или дело было в самом Адаме? В том, что он видел провокацию в любой хулиганской улыбке Кира, любом брошеном искоса взгляде, в любом, самом незначительном, прикосновении? Хотелось бесконечно его обнимать, прижимать к себе, зарываться лицом в волосы, скользить губами по подставленной шее, и трогать, трогать, трогать в разных местах, изучая реакции и убеждаясь, что он — живой, не морок. Адам просто тонул в нём, как в омуте. И не хотел спасения. Ничего не хотел — только его.

Однажды, когда они снова вместе были в душе, шалеющий от страсти Адам, глядя снизу вверх на запрокинутое лицо Кира, полез пальцами ему между расставленных ног — дальше, чем обычно, и попытался протолкнуться в нащупанное отверстие. Кир моментально выпрямился, ухватил его за волосы, оттягивая назад, и выскользнувший изо рта Адама член мокро хлопнул его по животу.
— Не надо, — твёрдо проговорил Кир. — Туда — не надо.
— Почему? — Адам был разгорячён и не собирался так быстро сдаваться.
— Не хочу. Этого не достаточно?

Минет Адам, кончено, завершил, и сам кончил от ловкой мальчишеской руки и проворных губ. Но непонятный осадок остался. Вот, казалось бы, всё то же самое, но что-то не то.
Кир, похоже, тоже почувствовал натянутость и в конце концов, вздохнув, сказал:
— Адам, тебе разве плохо со мной?
— Мне с тобой хорошо, — честно ответил Адам. — Никогда не было лучше.
— Тогда давай договоримся — в зад я не даю. Не потому, что ты меня не устраиваешь. А потому, что просто не даю. Никому.
Адам, дёрнув ртом, молча кивнул.
Кир, нахмурившись, пристально на него посмотрел, потом взял руку в свои, прижался лбом к плечу, сказал жалобно:
— Ну не нравится мне туда, что я могу поделать? Один раз попробовал — и всё, не надо мне больше. Больно. Ты не представляешь, как больно…
Адам обнял его, зарылся пальцами в тёмные волосы, оттаивая и стараясь не думать о том, с кем Кир пробовал. В конце концов, им действительно и так было хорошо.

«А у нас новый воспитатель, зовут Корнелием. Странный, — сказал Антон. — Мы с Диной думаем, что он необычный».
«Да? И чем?» — без интереса спросил Адам, в действительности представляя, как ночью, когда все уснут, они с Киром снова выберутся на крышу. И как это здорово — выплёскиваться ему в рот под бесконечным звёздным небом.
«Выкинул воспитательный шприц Эммы. И никого лупить не стал за провинности. Представляешь? И вообще он какой-то не такой. Ничего не знает, разрешает нам всякое…»
«Ну, наш наставник нами практически вообще не интересуется. Тоже можем делать почти что угодно».
Помолчали.
«Как там Кир? — из вежливости, видимо, поинтересовался Антон. — Ладите?»
Адам по глупости, когда у них с Киром ещё ничего не началось, рассказывал про нового мальчишку Антону. Радовался, что они, двое старших, не делили, кто будет в школе круче и главнее.
«Да, вполне, — коротко ответил Адам. — У нас всё нормально».
Рассказывать о чём-либо настолько личном Адам не собирался. Кир — это было только его, отдавать хотя бы частичку даже Антону Адам ревниво не хотел.
«Чем он увлекается? — продолжил допрос Антон. — Ты ему уже показал, как можно выходить в сеть с ОМИПа?»
«Нет ещё. Как-то повода не было».

А действительно — чем увлекается Кир? Что ему интересно? Адам как-то совершенно об этом не задумывался, увлечённый новыми удовольствиями тела. Немудрено, конечно — когда твой член во рту другого парня, его пальцы перебирают твои яички, гладят и тискают мошонку, в мозгах остаётся мало места для чего-то, не связанного с желанием кончить. Сердце норовит выскочить из груди от зашкаливающих эмоций, ты держишься за его волосы и совершенно не думаешь, чем занята эта голова в другое время, когда не старается заглотить тебя как можно глубже…
Откровенно говоря, и сам Адам забросил свои путешествия по сети. Во время учебных занятий спешил быстренько отделаться от обязательной программы, выполнив все задания, и опять оказаться наедине с Киром. Невидимый Тонкий мир, существовавший в неведомой дали, явно проигрывал зримому соблазнительному мальчишке, находящемуся под боком.

— Кир, а что ты думаешь о послежизни? — поинтересовался Адам как-то после ужина, когда они сидели во дворе и наблюдали за играющими на площадке младшими.
— Ничего не думаю, — лениво отозвался тот, привалившись к нему плечом и щурясь на солнце. — Предпочитаю думать о жизни. И брать от неё то, что получается, — он лукаво глянул на Адама. — Например, тебя.
И Адама моментально бросило в жар. Внизу живота снова сладостно потянуло.
— Кладовка? — предложил Кир, вроде бы случайно погладив его по бедру.

Он пытался ещё пару раз заговорить с Киром на отвлечённые темы, но безуспешно — секс затмевал всё, стоило Киру лишь намекнуть. Иногда, когда Адам выныривал из омута вожделения, он даже задумывался — а нормально ли это? Но ему было всего шестнадцать, это был его первый любовник и первый сексуальный опыт, и накопленная за годы недоласканность давала себя знать, требуя бесконечного подтверждения тому, что теперь всё не так. Теперь он кому-то нужен, и не только сам получает удовольствие, но и может его доставить.

— Я люблю тебя, — однажды прошептал Адам на ухо Киру на крыше, когда тот, только что кончив, лежал в его руках, привалившись спиной к груди, и пытался отдышаться, глядя на звёзды.
Адам ещё держал в правой руке его опадающий член, а левой обхватывал грудь, продолжая легонько мять соски.
— Ненормальный, — сказал Кир, покачав головой. — Не выдумывай лучше.
И полез из его рук, переворачиваясь и толкая Адама на спину…

Но внезапно их вольница закончилась.
Старший воспитатель не то сам уволился, не то его наконец-то уволили за постоянную пьянку — и на смену ему в школе появилась симпатичная девушка — совсем молоденькая, наверное, только недавно закончившая колледж. Обычно таких не направляли к безындам — официально считалось, что это сложный контингент, и прежде, чем работать с ними, необходимо получить кое-какой опыт с нормальными детьми. Неофициально же дело заключалось в том, что за работу в интернатах очень хорошо платили. Кто же отдаст хлебные места молодым?.. Однако Мэган Симс это как-то удалось. Не то была у неё в Управлении по надзору какая-то мохнатая лапа, не то карты Судьбы неожиданно выдали такой расклад, и Мэгги подвернулась под руку начальству в тот момент, когда здешний пьянчуга вылетел из Руты и следовало заткнуть образовавшуюся дыру.
Она быстро завоевала расположение как воспитанников, так и охраняющих их улан, поскольку была весёлой, общительной, детей любила, с удовольствием принялась заниматься ими и их бытом, и в другое время Адам, может быть, тоже порадовался бы — Мэгги никогда не кричала, на порку никого не отправляла и вообще относилась по-человечески. Однако, к сожалению, это же всё означало, что искреннее заботящаяся Мэгги почти не давала им с Киром оставаться наедине. Теперь совершенно немыслимо стало пропасть куда-то с её глаз на долгое время — она немедленно начинала волноваться. Стучала в душевую: «Адам, у тебя там всё в порядке?», отправлялась на поиски, если они дольше десяти минут отсутствовали на прогулке, чутко спала по ночам, и её голова тотчас же появлялась над стеклянной перегородкой, стоило подняться с кровати: «Ты куда?» — «В туалет» — «Хорошо, только быстро». И вскоре Адам почувствовал, что его тошнит от её всегда доброжелательного улыбающегося лица.
А тут ещё им поменяли уланское отделение, охраняющее школу, и новый отряд взял за привычку патрулировать школьную территорию. Так что и о вылазках на крышу или в сад за стеной также пришлось забыть. Командиром нового отряда оказался тоже молодой и весьма привлекательный парень, которому безумно шла форма. Он явно об этом знал и ходил, блестя чёрной кожей и бутылочными крагами, будто дарил себя этому миру. Картину дополняли лихо заломленный берет, хлопающий по бедру увесистый «дум-дум» в кобуре и нахальные зелёные глаза.
Какое-то время Адам тихо надеялся, что сержант увлечётся Мэган, Мэган увлечётся им — и эти двое отвлекутся от своих прямых обязанностей друг на друга. Ну потому что сил уже никаких не было ходить постоянно возбуждённым, глядя на Кира, и не иметь возможности его полапать без помех. Но тщетно: Мэгги и Брай Китон остались равнодушны друг к другу. Всё их общение сводилось к приветственным кивкам и вежливым разговорам о погоде.
Зато случилось страшное — на сержанта запал Кир.
Сначала Адам не придавал значения взглядам, которые тот бросает на Брая. Ведь Кир был его, а все остальные — лишь досадной помехой. Но с каждым днём игнорировать кокетство любовника становилось всё труднее. То есть, наверное, другим это совершенно не казалось кокетством. Но Адам всей душой влюблённого ревнивца ощущал, как Кир заигрывает. Лёгкие, вроде бы случайные прикосновения, ничего не значащие разговоры, сопровождаемые милыми улыбками и красноречивыми взмахами тёмных длинных ресниц…
И вот однажды он увидел, как Кир вечером украдкой проскальзывает в дверь комнаты Брая.
— Уходи, — услышал Адам, когда прижался к ней ухом. — Меня не интересуют мужчины.
Стиснув зубы, Адам с трудом удерживался, чтобы не вломиться внутрь. Фальшивость сержанта слышалась за километр.
— Наверное, тебе просто попадались не те мужчины.
Голос Кира иначе как медовым и назвать было нельзя.
— Я не трахаюсь с подростками.
— Никто и не предлагает трахаться. А что ты скажешь насчёт минета?
И дальше — звук расстёгиваемой молнии, шорох снимаемой одежды, постанывания и причмокивания…

— А как же мы, Кир? — спросил его Адам, комкая в руке угол выбившейся из штанов рубашки.
— Ты же видишь — ничего не получается. У нас больше нет возможности встречаться.
Вопреки прежним привычкам, Кир сидел на лавочке не вплотную, а на отдалении, и делал вид, что следит за играми младших. Мэгги неподалёку читала вслух тем, кто не заинтересовался беготнёй, и время от времени поглядывала в их сторону.
— Это всё, что тебя интересовало в наших отношениях? — спросил Адам.
— Ну да, — кивнул Кир и изумлённо посмотрел на него. — Только не говори, что тебя интересовало что-то другое. Ты, по-моему, был счастлив тискаться в каждую свободную минуту.
— Я люблю тебя, — напористо повторил Адам однажды уже сказанное.
— Ерунда, — твёрдо возразил Кир. — Ты про меня ничего не знаешь. Просто у тебя снесло крышу от секса.
— Нет. Я… я чувствую. Ты мне нужен.
— Извини, — пожал плечами тот, — но ты меня больше не возбуждаешь.
— Вот как. А Брай, выходит, возбуждает?
Язвительно не получилось — на языке явственно ощущалась горечь. Адаму не хотелось об этом говорить. Но не говорить было невозможно.
— Да, — просто ответил Кир. — Ты даже не представляешь, какой он клёвый.
— А самое клёвое в нём — кожаная форма?
— Самое клёвое — это его член. Большой и горячий, — похоже, Кир нарочно решил добить Адама откровенностью. — И сам Брай очень страстный и опытный. Не в пример тебе, Дамчик-Адамчик.
Никогда раньше Адам не слышал своего дурацкого прозвища из уст Кира. Даже думал, что тот вообще не в курсе!
— Я рядом с Браем завожусь с пол-оборота. Если сравнивать с тобой, то я как будто с монорельса пересел на уланский диск.
— И как сидится? — не выдержал Адам.
— Отлично, — Кир мечтательно улыбнулся, глядя в сторону заходящего солнца, и облизнул губы. Потом снова повернулся к Адаму. — А ещё, мой дорогой, в моей связи с Браем кроются два преимущества: у него есть своя комната и какая-никакая власть. Что можешь дать мне ты? Кроме дрожащих от волнения рук и слепого тыканья членом мне между ягодиц, куда я тебя всё равно никогда не пущу?
— Я… я… — растерялся Адам, и от этого снова ляпнул: — Я тебя люблю.
— Да достал ты со свей любовью! — раздражённо прошипел Кир. — Что прикажешь мне с ней делать? Засолить на чёрный день? Завтра тебя переведут в другую школу, а сюда приедет какой-нибудь мудак с замашками мелкого тирана — и мне придётся начинать всё сначала!
— Почему завтра переведут? — глупо спросил Адам. — Переводят же только весной.
— Да какая разница? Пусть даже это случится весной, да пусть даже не этой, а следующей — результат тот же. А не переведут — так в резервацию отправят. Тебе ведь сколько уже?
— Почти семнадцать.
— Ну вот видишь! Так что ты тут ненадолго. А меня, честно говоря, задолбало сосать всем подряд. Так неужели ты думаешь, я упущу такого любовника, как Брай? Даже не представляешь, сколько времени я искал что-то подобное. Он — моя гарантия и защита. В том числе и на будущее. А то, что привлекательный, да ещё отличный любовник — это бонус, на который я и не рассчитывал.
Можно было вставать и уходить. Всё было сказано. Но слова, как тяжеленные булыжники, упали на дно души и придавили, не давая стронуться с места.
С превеликим трудом Адам заставил себя подняться со скамейки. Посмотрел на такого родного и совершенно незнакомого Кира — в лёгких летних брюках и светлой клетчатой рубашке, с зачёсанной набок отросшей тёмной чёлкой. Глаза цвета крепкого чая смотрели холодно и цинично — как никогда, при всей своей сумрачности, не смотрел Антон.
— Ты прав, — удалось выговорить Адаму. — Я действительно ничего не могу тебе дать.
Кир холодно кивнул и отвернулся.
Адам постоял ещё немного, собираясь с силами, а потом поплёлся в сторону корпуса.
— Дама, — окликнул его Кир. Подождал, пока тот обернётся. — А всё-таки с тобой было неплохо. Ты не безнадёжен.


Если бы Адам мог — он сбежал.
Но то же, что гнало прочь — удерживало рядом.
Он чувствовал себя мазохистом, который сгорает изнутри — при каждом взгляде, каждом прикосновении, каждом знаке этих двоих друг другу. Он диву давался, насколько они ничего не боятся и не стесняются, так откровенно пялясь друг на друга. Ему хотелось подойти и хорошенько встряхнуть Мэгги, легко отпускающую Кира «на помощь господину Китону»: «Неужели ты ничего не видишь, дура? Они же не архив там разбирают, а трахаются!», и столь же сильно хотелось слышать, как эти двое доставляют друг другу удовольствие. Потому что внутри всё скручивалось в болезненную спираль, но рука сама тянулась к паху — подрочить…

— Нет, Брай, нет. Я не даю в зад.
— Почему?
— Это больно.
— Глупости. Немного больно только сначала. А потом хорошо. Вот увидишь. Тебе понравится, обещаю. Сам потом просить станешь.
— Но…
— Закрой рот, перевернись и подними задницу. Будет больно — кусай подушку, я разрешаю.
Адам был их тайным соглядатаем, летописцем их страсти, кровавыми чернилами выцарапываемой на сердце.
— О да! О, Брай, ещё! Ещё, так, да-а-а!!!


Сжатый в потной руке кристалл толкнулся сильно и взволнованно:
«Ади! Я не могу долго говорить. Мы уходим на Луга!»
«Куда?»
Голова была забита совершенно не тем. Хотелось попросить Антона не болтать глупости, а выслушать, как у него безнадёжно болит сердце.
«На Луга. Корнелий знает путь. Храм Девяти Щитов, слышишь? Мы сейчас около него. Ждём под мостом, когда можно будет пройти».
Адама словно толкнуло, когда дошёл смысл того, о чём говорит Антон. На Луга?! Туда, где никто не плачет и никто никого не обижает? Где нет боли и предательства?
«Вы уходите все вместе?»
«Да, конечно, а как иначе? — удивился Антон. — Неужели мы бы оставили своих малышей?»
«А я?»
Простой вопрос, сорвавшийся сам собой. Вопрос брошеного, всеми преданного ребёнка, у которого нет будущего и нет желания вспоминать прошлое.
«Ты?.. Ади, я не знаю… Ты же…»
«Не свой» повисло в воздухе недосказанным, и Антон зачастил:
«Если всё получится — я свяжусь с тобой. Я тебя не оставлю, слышишь?.. Ну всё, Корнелий торопит, извини, мы пошли».
И тишина, давящая на уши.
Однажды он уже слышал: «Если всё получится — я вернусь. Обязательно». Только Вик не вернулся.


Адам, переждав уланский обход, перебрался через бетонную стену школьного двора в парк, где они несколько раз бывали с Киром, и побежал на станцию монорельса. Путь туда он запомнил, когда его только привезли в Руту. Терять было абсолютно нечего.
Поезд пришёл довольно быстро, и примерно через полтора часа Адам вышел на станции в Реттерберге.
Пахло прожаренными солнцем улицами, пылью, ленивым покоем старого города. Сумерки клубились в подворотнях, но круглый купол с тёмной ладонью на позолоченной маковке виден был очень хорошо, и Адам не боялся заблудиться.

Возле храма оказалось очень-очень тихо. Зловеще. Кажется, даже цикады в траве молчали. И почему-то на душе сделалось тревожно.
Адам крадучись поднялся по гранитным ступеням, шагнул под стрельчатую арку входа — и замер, наткнувшись на перекрывающую вход толстую решётку.
Мысли лихорадочно заметались — зачем, почему закрыт храм? Где Антон, остальные? Кричать почему-то было страшно. А потом, проморгавшись от света, Адам вообще лишился голоса: с той стороны решётки, в пяти шагах от входа, лежал человек в вишнёвой сутане с пистолетом в руках. Мёртвый.
Адам отшатнулся и бросился по ступеням вниз. Стиснул в кармане кристалл:
«Антон! Антон! Где вы, что с вами?»
Глухая и безжизненная тишина.

Он почему-то не плакал. Не было сил. Да и потребности тоже не было. Просидел на лавочке в ближайшем парке до темноты, не зная, что делать и время от времени безуспешно пытаясь дозваться Антона. Редкие прохожие равнодушно проскакивали мимо, не обращая внимания на одинокого мальчишку, вертящего в руках камень-голыш.
Глупый Антон попался на сказочку о Лугах. Сам себе придумал свои «гуси-гуси» — и сам же попался. Мало ему было, что Вик погиб из-за такой же глупости.
Да нету их, этих Лугов! Не существует. И лучшей жизни для них, безынд, тоже нет. Пора трезво посмотреть реальности в глаза.
Адам поднялся и с размаху зашвырнул бесполезный кристалл в кусты. Обрывая последнюю ниточку, связывавшую его с бывшим другом.
Через год Адама отправят в резервацию. И будут заставлять работать, пока он не загнётся от каких-нибудь ядовитых испарений или разорвавшейся в руках ёмкости с кислотой. Говорят, на химзаводах почти не соблюдают никакую технику безопасности. Правильно — чего деньги тратить на каких-то там изгоев? Помрут — и не жалко…
Любить им нельзя, детей иметь нельзя. Нет безындам места в этом их индексном мире. И зачем они только продолжают в нём жить? В Тонком — и то, наверное, было бы лучше…
Адам вернулся на станцию и зачем-то поехал в Руту.
Там его наверняка уже хватились. Теперь обязательно накажут. Но куда деваться ещё — он не знал. И внутри образовалась какая-то пропасть. Глубокая, как Великий Каньон.


Спрыгнув вниз со стены, он не спеша побрёл к школе.
Появившийся из-за угла здания старый улан, делающий свой ночной обход, потянулся было к кобуре, но тут же узнал, в два шага оказался рядом, ухватил за плечо, развернул к себе:
— Ты где был?!
— Гулял, — вяло ответил Адам.
— Мэгги тут всех на уши подняла. Ну и достанется тебе завтра, парень!
— Где она? Пусть уж лучше сегодня достанется. Сразу.
— Сейчас Мэгги спит. Она такую истерику тут устроила, когда ты пропал, что сержанту пришлось её напоить каким-то успокоительным. Только перестарался он немного с непривычки. Она прямо в нашей сторожке уснула. Отнесли её в корпус, всей вашей братии велели тоже спать ложиться… Всё равно тебя в розыск раньше, чем через три дня, объявлять нельзя… А я так и думал, что ты вернёшься. В молодости это бывает — срываются подростки, а потом одумываются — и возвращаются. Ну куда тебе ещё идти?
— Некуда, — покорно согласился Адам. — Разве что в лучший мир.
— Ну-ну, — недовольно остановил его улан. — Хорошо, что вернулся. Иди давай ложись и отправляйся в лучший мир снов. Завтра денёк у тебя будет тяжё-олый. Порки уж точно не миновать, хоть наша Мэгги её и не любит…
И улан, проводив Адама до дверей школы, отправился обходить территорию дальше.

Старое здание, в котором из экономии на ночь отключался весь свет, освещалось только заглядывающей в окна луной. И Адам шёл по пятнам лунного света, переступая по гладко выструганным доскам пола.
Думать ни о чём не хотелось. Выхода не было. Не только Адам — все они, спящие сейчас в своих кроватях в освещаемой зелёными ночниками спальне, — потеряли сегодня последнюю возможность сделать сказку былью. И вход в неё закрылся навсегда.

Из-под комнаты сержанта уланской охраны пробивалась полоска света. Адам по привычке затормозил, прижался ухом к двери.
— Ещё, Брай, давай ещё, да! — выкрикивал Кир. — Глубже! Вставь мне как следует!
Похоже, пропажа Адама его нисколько не расстроила. А крепкий сон Мэгги дал возможность провести с Китоном дополнительное время.
— О! Ты бог секса, Брай. Наподдай же мне хорошенько!
— Маленький похотливый сучонок, — хрипло отозвался сержант под усиливающееся смачные шлепки плоти о плоть. — Ма-лень-кий-по-хот-ли-вый…
— Да-а-а! Да-а-а! — голос Кира сорвался в стон, а потом выдал самое страшное, что только мог услышать Адам: — Я люблю тебя, Брай Китон! Твой сучонок любит тебя, всего, с ног до головы, но твой член — особенно сильно.
Адам нечаянно навалился на дверь, и она вдруг приоткрылась. Похоже, страстные любовники так спешили добраться до постели, что позабыли запереть замок.
Звуки удовлетворяемой страсти стали слышнее. На полу в поле зрения валялась кобура, из которой выглядывал «дум-дум». Такой же брошеный и одинокий, как Адам.
— Я-люб-лю-те-бя! — выстанывал Кир.
— Я натяну тебя до самых гланд, сучонок. Я проткну тебя своим колом насквозь! — рычал Брай.
— Да! Да! Сильнее! — надрывался Кир, а Адам отстранённо подумал, что с ним Кир никогда не был таким разговорчивым и громким. Непонятно, как ещё сюда полшколы не сбежалось на вопли.
— Ты сдохнешь подо мной. На моём члене.
— Да! Да!
«Ты сдохнешь!» — это было как толчок. Адам открыл дверь шире и шагнул внутрь комнаты. Нагнулся, подбирая ожидаемо тяжёлый «дум-дум». Выпрямился, одновременно снимая его с предохранителя.
Они заметили его не сразу, а вот Адам ухватил картинку разом, целиком, как будто сфотографировал. Спартанская обстановка, стол, стул, разбросанная одежда. И два безумно красивых мужских тела на кровати. Оба гибкие и смуглые, оба темноголовые. Широко расставив колени, Кир упоённо принимал в себя действительно огромный член уланского сержанта. Лицо того в свете лампы лоснилось от пота, и он, порыкивая, сильно и размашисто засаживал в стоящего на четвереньках мальчишку, глядя только на его ягодицы.
— Я сейчас кончу, Брай! Я кончу! — Кир вскинулся, выпрямляясь, закидывая руки назад, чтобы вцепиться в плечи находящегося за спиной любовника, так знакомо искривил рот, показывая белую полоску зубов, захрипел, начиная закрывать глаза. И в этот момент увидел Адама и направленное на себя тёмное дуло «дум-дума».
Сперма успела выплеснуться из его симпатичного члена до того, как глухо ахнул выстрел. Затем ещё один. Приклад чувствительно дважды саданул в живот.
Любовники упали лицом вперёд, по-прежнему соединённые в районе бёдер. Простыни под ними быстро начали пропитываться кровью. Или это Адам так долго стоял над их телами, ожидая, не пошевелятся ли? Потом, не выпуская «дум-дум», протянул руку и погладил мягкие волосы на затылке Кира, брезгливо избегая даже нечаянно притронуться к Браю.
— Ты хотел сдохнуть на его члене, — сказал ему Адам. — Я выполнил твоё желание. Ты кончил и умер счастливым. Я нашёл то, что смог тебе дать.
— Что здесь за шум, сержант Китон? — в дверях позади появился улан.
Адам, не думая, развернулся и тут же нажал на спусковой крючок. Оружие послушно отозвалось, выплёвывая новую пулю и снова больно врезая отдачей в живот. Промахнуться тут было нельзя — негде, и чёрная фигура запрокинулась назад, вывалившись в коридор. Ещё один «дум-дум» грохнулся на пол, и Адам подхватил и его, вешая на второе плечо.
Потом перешагнул через тело в дверях, возвращаясь на гладко выструганные доски коридора, залитые луной. Только в спину бил свет лампы из покинутой комнаты, нарушая серебристое волшебство ночи.
— О господи! Что-то случилось? Почему такой шум? — из спальни появилась заспанная Мэган, плохо соображающая со сна — видимо, её напоили очень хорошим снотворным. — Адам? Это ты, Адам? Вернулся? Боже, я так волновалась! Как ты мог сбежать, Адам?
«Мог», — и он нажал на спусковой крючок снова.
Мэгги вскрикнула и тоже стала запрокидываться назад — смешная и нелепая в своей ночной рубашке с рюшечками, столь неподходящей для смерти.
Это, оказывается, было очень просто — убивать людей. И почему он раньше не пробовал?
«Немного больно только сначала. А потом хорошо. Вот увидишь. Тебе понравится, обещаю».
А Брай был прав — вот уже и не больно. И даже живот, в который «дум-дум» постоянно долбился отдачей, совсем не ноет. И Адаму нравится! Ему нравится, что он может принести освобождение.
Лугов на свете нет. Но Тонкий мир есть наверняка. Люди с ним ведь даже разговаривают.
Он не умеет сочинять сказки. И не будет завлекать никого глупым «Гуси-гуси, га-га-га» в неведомые дали, чтобы там угробить. Он просто без лишних слов даст им свободу.
Последнее, что сказала Лиза: «Здравствуй, мама!». Наверное, она пришла встретить свою дочь. Интересно, а кто придёт за Адамом?
Адам ногой толкнул дверь спальни, и в свете зелёных ночников увидел испуганные глаза, направленные на него. Улыбнулся и поднял дуло «дум-дума» от пола.
В десятиразрядном «дум-думе» осталось шесть пуль. И ещё десять — во втором. Их как раз хватило на всех.
Адама никто не учил стрелять. Но он откуда-то знал, как надо. И куда целиться, чтобы наверняка — знал тоже.
Сначала они не поняли, потом, когда двое уже заснули навсегда — оцепенели от страха, и стрелять было легко. Безынды падали на пол, как подкошенные, на стены, кровати и на самого Адама летели капли крови. А потом Медышка завопила страшно и принялась метаться, как умалишённая, за ней завелись остальные, и пришлось тщательно целиться, чтобы не промахнуться. У него ведь не было лишних пуль. Но всё-таки в Медышку он попал неудачно — её череп точно взорвался, забрызгивая мозгами всех, кто находился поблизости. Это было неэстетично, и Адам поморщился. Зато полезно — попавшие под ошмётки дети застыли в шоке, и Адам уложил ещё двоих.
Последний, пухлый четырёхлетний малыш, устал бегать и забился в угол, пряча руками голову. Он уже даже не ревел от страха — только дрожал и всхлипывал. Кажется, его, самого младшего, особенно любила Мэган. Постоянно брала на руки, целовала в надутые щёки и давала тысячу невыполнимых обещаний вроде того, что непременно заберёт его к себе и станет его мамой.
Адам освободил её от обещания, которое она и не собиралась выполнять. Да и не могла. Кто позволит усыновить безынду?
— Не плачь, — брезгливо сказал Адам. — Ты скоро встретишься с настоящей мамой.
— Мама? — недоверчиво повернулся к нему мальчишка, ещё всхлипывая. — Ты отведёшь меня к маме?
— Покажу дорогу, — поправил Адам. — А ты пойдёшь сам.
— Не обманываешь?
— Нет, — Адам потряс головой. — Только это… немного больно. Сначала. А потом хорошо. Вот увидишь.
— Ладно, я потерплю, — малыш вздохнул и зажмурился.
И Адам последний раз нажал на курок.

Перемазанный в чужой крови, он стоял посреди комнаты, заполненной трупами, и чувствовал себя освободителем. Его славный тёзка-прародитель мог им гордиться. И может быть теперь, когда они встретятся — в храме или так — осиянный небесной благодатью Адам больше не будет смотреть мимо него, точно он — пустое место?
Ведь он, презренный Дамчик, которого вечно дразнили и притесняли, отпустил своих товарищей по несчастью. Они больше никому ничего не должны и ничем не привязаны.
— А ну стоять! Оружие на пол! Руки за голову! — разъярённо скомандовали от дверей.
Адам резко развернулся, вскидывая разряженный «дум-дум».
Никто не знал, что разряженный.
Два выстрела прозвучали одновременно, и две пули вошли в яростно жаждущее их сердце.

"Сказки, рассказанные перед сном профессором Зельеварения Северусом Снейпом"